Глава 11. Дом без горизонта
📅 Месяц спустя — за тишиной
Утро было тихим, как и все последние. Свет мягко ложился на широкие окна спальни, сад за ними уже начинал окрашиваться в осенние цвета. Всё казалось мирным и правильным — дом дышал спокойствием, а воздух был наполнен ароматом сладкой мяты и мандаринов.
Юнги стоял у двери, наблюдая, как Чимин сидит на подоконнике, подтянув колени к груди. Он делал так почти каждое утро: смотрел на дальние крыши, на тонкие линии улиц за высоким забором и молчал.
Молчание стало его привычным состоянием. Он улыбался, говорил тёплые слова, касался Юнги мягко и нежно — но где-то глубоко внутри пряталась грусть. Она жила в его взгляде, задерживалась в вздохах и особенно в этих утренних паузах у окна.
— Ты опять смотришь туда, где ничего нет, — тихо сказал Юнги, подходя ближе.
Чимин вздрогнул и обернулся. На лице появилась привычная улыбка — мягкая, тёплая, но слишком выверенная.
— Просто… думаю, — ответил он, опуская взгляд.
— О чём? — Юнги сел рядом на широкий подоконник.
— Ни о чём особенном, — слишком быстро сказал омега.
Юнги не стал настаивать. Он просто смотрел на профиль любимого — на чуть прикушенную губу, на опущенные ресницы, на то, как пальцы машинально сжимают край рубашки. Всё это он уже выучил за месяц — каждый жест, каждый намёк. И всё же разгадать причину его грусти не мог.
— Может, прогуляемся по саду? — предложил он мягко. — Там сегодня красиво, листья начали опадать.
— Мы же были там вчера… — тихо произнёс Чимин. — И позавчера.
Юнги чуть нахмурился, но промолчал.
Молчание снова упало между ними. Оно не было тяжёлым, но в нём пряталось что-то острое, как игла под мягкой тканью.
— Ты стал тише в последние дни, — сказал Юнги спустя минуту. — Раньше ты смеялся чаще. А теперь… словно что-то съедает тебя изнутри.
Чимин улыбнулся снова — и снова неправдоподобно легко.
— Всё хорошо, Юнги, правда.
— Минни, — голос альфы стал чуть глубже. — Я знаю, когда ты врёшь.
Тишина. Омега не смотрел на него. Глаза снова тянулись к тому месту за забором, где жизнь продолжалась — без него.
— Иногда… — начал он едва слышно, — мне кажется, будто мир там совсем исчез.
— Что ты имеешь в виду?
— Ничего… просто… я уже не помню, как там пахнет улица. Или как звучат шаги людей. Как ветер пахнет в парке… — он осёкся и сжал пальцы сильнее. — Глупости.
Юнги почувствовал, как его сердце болезненно кольнуло. Вот она, причина, о которой он догадывался, но не хотел признавать.
— Ты скучаешь по улице? — спросил он мягко.
Чимин не ответил сразу. Потом кивнул. Едва заметно.
— Чуть-чуть, — соврал он.
Юнги протянул руку и коснулся его плеча. Омега не отстранился, но и не повернулся к нему. Всё его тело говорило об одном — он устал быть птицей, которой открыли клетку только до сада.
— Я понимаю, — тихо сказал Юнги. — И… наверное, это моя вина.
— Ты хотел, чтобы мне было безопасно, — прошептал Чимин, будто защищая его. — Я знаю.
— Но, может быть, в моём желании защитить я построил стены слишком высоко… — Юнги вздохнул и опустил взгляд. — И теперь ты не видишь за ними небо.
Чимин не ответил. Только тихо выдохнул, прижимаясь лбом к холодному стеклу.
— Прости, если я делаю тебя несчастным, — сказал Юнги после долгой паузы.
Омега резко повернулся:
— Ты не делаешь меня несчастным. Никогда. — Его голос дрожал. — Просто… я не знаю, как объяснить…
— Не нужно сейчас, — перебил его Юнги мягко. — Я сам должен это понять.
Он встал, обнял омегу за плечи и прижал к себе. И даже если Чимин не сказал всего, что чувствовал, альфа теперь знал: где-то там, за высоким забором их мира, остался кусочек свободы, которого омеге не хватало.
И он впервые задумался, готов ли рискнуть своей властью ради того, чтобы вернуть ему небо.
---
Дом спал. В саду тихо шуршали листья, где-то далеко скрипнула старая ветка, и снова наступила тишина. Только в их комнате она была иной — не успокаивающей, а вязкой и тянущей, как будто сама ночь чувствовала чужую печаль.
Чимин лежал рядом с Юнги, уткнувшись лицом в подушку. Тело казалось спокойным, дыхание ровным, но внутри всё было не так. Там, под тихой оболочкой сна, гудела тоска, накапливавшаяся целый месяц — день за днём, утро за утром, когда за окном оставался мир, до которого он не мог дотянуться.
Он старался быть сильным. Старался улыбаться. Не хотел, чтобы Юнги чувствовал вину. Но сегодня что-то внутри надломилось.
Сначала это был тихий всхлип — едва слышный, как треснувшая струна. Потом второй, глубже. А потом всё прорвалось.
Чимин вдруг вскрикнул, как будто кто-то вытащил наружу всю его боль. Слёзы хлынули сами собой, горячие, бесконечные. Он дрожал, хватал воздух ртом, как будто задыхался, и не мог остановиться.
— Я не могу… — вырвалось из него всхлипывая. — Я больше не могу…
Юнги проснулся мгновенно. Его сердце кольнуло от страха: омега корчился рядом, будто в лихорадке, и плакал так, как не плакал никогда. Не от боли — от чего-то гораздо глубже.
— Минни… Минни, тихо… — Юнги подался ближе, обнял его крепко, но осторожно, словно боялся сломать. — Я здесь. Я рядом. Всё хорошо…
Но ничего не было хорошо. Чимин трясся в его руках, словно хрупкий комок боли, и продолжал говорить сквозь рыдания:
— Я устал… я просто хочу выйти… хочу почувствовать ветер… хочу идти куда глаза глядят, а не только по саду…
— Я не птица… не клетка… я человек…
Слова, которых Юнги боялся, наконец прорвались наружу. И каждое резало его, как нож.
— Прости… прости, малыш, — он шептал это снова и снова, целуя его мокрые щеки, гладя по волосам, удерживая в объятиях, чтобы тот не сорвался в ещё большую истерику. — Прости меня… я не понял, как сильно это тебя ломает…
— Я… я люблю тебя… — сквозь рыдания прошептал Чимин. — Но я не могу… не могу без неба…
Юнги закрыл глаза. Эти слова ударили прямо в грудь. Любовь и отчаяние в одном дыхании.
Он сильнее прижал его к себе, покачивая, как ребёнка, шепча тихие, тёплые слова. Минуты тянулись бесконечно: рыдания то стихали, то вспыхивали снова. Но постепенно истерика стала мягче. Слёзы иссякли, и на их место пришла усталость.
— Всё… всё хорошо, малыш… — прошептал Юнги, когда дыхание Чимина стало ровнее. — Больше не будет так. Я обещаю. Я найду способ подарить тебе небо. Даже если для этого придётся разрушить все стены.
Омега только всхлипнул и слабо кивнул, уткнувшись лицом ему в грудь.
Юнги держал его долго, пока их дыхания не стали единым, пока дрожь не ушла из тела омеги. Только тогда он позволил себе тихо поцеловать его в макушку и прошептать:
— Я здесь. И я больше не позволю этой клетке отнимать у тебя счастье.
Ночь погрузила их в тишину. Но теперь это была не та тишина, что раньше — она не душила. Она обволакивала, словно давала надежду, что утро будет другим.