twelve
Я проснулась несколько часов назад. Неспешно завтракаю, со мной это редко случается: я приготовила себе крепкий кофе, нарезала свежих фруктов и намазала «Нутеллой» пару тостов. Могу считать себя удовлетворенной.
Теперь я сижу напротив моего макбука, мне жизненно необходимо сейчас, чтобы кто-то подсказал, что мне делать. Смотрю из окна: деревья на площади Сан-Вио украшены красными бантиками (ночью они сверкают желтыми огоньками), а над входом в пиццерию красуется немного вульгарная комета с надписью «Аугури!». Время пролетело, до Рождества осталось всего пять дней. Я тоже распаковала старые украшения и поставила искусственную елку. Но в этом году появилось что-то новое: я написала на стеклянных шариках из «Икеи» строфы любовных стихотворений знаменитых поэтов. Это романтическая новогодняя елка – небольшой аванс моему связанному по рукам сердцу.
Возвращаюсь к компьютеру. У меня есть только один-единственный, но существенный мотив для того, чтобы его включить: Филиппо. Я так и не ответила на его последнее письмо. Не смогла. К сожалению, он после этого писал мне еще несколько раз, спрашивая, куда я пропала, и настойчиво приглашая в Рим. Чувствую, что предала его. Хотя он и не мой парень, и мы оба решили, что пока будет так, чувство вины сдавливает горло, когда думаю о Филиппо.
Я решила, сейчас все ему напишу. Передо мной открывается чистый лист, и я позволяю мыслям свободно течь в нужном направлении, а пальцы послушно следуют за ними.
От: Элена Вольпе
Кому: Филиппо Де Нарди
Тема: От всего сердца
Дорогой Фил,
Я решила написать тебе после долгого молчания.
Это был трудный для меня период. Я могла бы найти много предлогов, но думаю, что лгать тебе бесполезно: в действительности я пыталась набраться смелости, чтобы искренне поговорить с тобой начистоту, как ты того заслуживаешь.
Фил, я познакомилась с мужчиной, без которого не могу больше жить. Не могу объяснить это ни себе самой, ни окружающим, а мне хотелось бы понять, куда это меня приведет. Мы не вместе, между нами чисто физические отношения. Он взял меня и перевернул всю мою жизнь. Он решил нарушить все мои запреты и комплексы, чуть не на спор, играючи, и я позволила ему это сделать. С ним я научилась получать удовольствие, как никогда ранее, мои чувства проснулись и теперь отчаянно хотят этого. В каком-то смысле он освободил меня, и теперь я не могу снова стать той, какой была прежде. Это как наваждение, я думаю о нем весь день, а после каждой новой встречи желание увидеть его снова становится все сильнее.
Я не требую понимания и осознаю, что все это может казаться абсурдным.
Мне очень жаль, но, учитывая чувства между нами (вернее, то, что мы думали, что есть между нами), встреча в Риме стала бы не просто совместными выходными, а началом отношений, которых мне очень хотелось, но которые сейчас я уже не могу представить. Не могу, Фил. Правда, не могу.
Ты возненавидишь меня, я знаю. Я заслуживаю этого. Так мне и надо, и я не буду ничего делать, чтобы помешать этому. Сейчас я просто хочу прожить до конца мое приключение, куда бы оно меня ни привело.
Прости, если после этого письма я опять скроюсь в молчании.
Биби
Я написала в порыве, почти в трансе. Вот они, мои мысли, написанные, можно сказать, против моей воли, черным по белому. Я сделала это скорее даже для себя, чем для него. Теперь все ясно.
Перечитываю письмо еще дважды, потом обхожу квартиру, как бы отдаляясь от текста. Снова сажусь, палец замирает на клавиатуре. Кнопка «Отправить» никогда еще не была такой страшной. Филиппо, прочитав это письмо, будет ранен, но хотя бы узнает правду.
Внезапно сообщение в скайпе извещает меня о том, что Филиппо в сети. Через несколько секунд он пишет мне сообщение:
Биби, ты здесь? Можем созвониться?
Чувствую себя виноватой, словно кто-то поймал меня на воровстве. Отвечаю на его видеозвонок.
Судя по тому, что я вижу, он – не дома. Звонит из одного хорошо мне известного места в Риме.
– Биби, привет! Пошли выпьем чаю в «Бабингтонс»? – первое, что он говорит мне с улыбкой, которая попадает прямо в сердце. Его зеленые глаза отражают солнце. Где я возьму сил, чтобы ранить этого прекрасного принца?
– О, если бы, Фил! – усаживаюсь поудобнее, в неловкости. – Ты на площади Испании?
– Да, сижу на ступеньках, – поворачивает монитор, и панорамный вид на Тринита-деи-Монти появляется перед моими глазами во всей своей красе. Кажется, будто я нахожусь в фильме, режиссером которого является он. – Видишь?
– Какая красота! Площадь, как всегда, прекрасна… – В последний раз я была там именно с Филиппо, в учебном путешествии на третьем курсе университета.
– Когда ты наконец соберешься приехать?
Ну вот. Боялась, что он это спросит, и не знаю, что ответить.
– Рано или поздно… – отвечаю, скрывая муку за улыбкой.
– Ты закончила фреску?
– Да, сегодня последний день, – вздыхаю.
– Ну, так приезжай на Рождество!
– А ты разве не вернешься? – отвечаю, но это всего лишь жалкая попытка выиграть время и избежать вопроса.
– 27 декабря, к сожалению, я работаю, – он пожимает плечами, – давай, Биби, приезжай, мне тебя не хватает, не оставляй меня.
Боже, я не в состоянии выдержать его взгляд! Мне тоже тебя не хватает, Фил, но совсем не так. Слишком многое изменилось с тех пор, как ты уехал.
– Фил, я не могу на Рождество! – В горле комок, но я пока в состоянии контролировать ситуацию. – В рождественскую ночь у меня ужин с семьей… – пытаюсь уговорить его со страдающим видом, – для моихэто очень важно. Ты же знаешь, какие они… Я и так их мало вижу.
– Понятно… Рождество в семье, – говорит с покорной улыбкой, – я единственный сволочной сын, который бойкотирует семейные сборища.
– Не говори так, ты не сволочь, – укоряю я его.
– Думаешь?
– Да.
«Единственная сволочь здесь я», – грустно думаю про себя.
Угрюмо улыбается, потом поворачивается, словно увидел кого-то или что-то.
– Мне пора. Сейчас придет ассистент Ренцо Пьяно для обсуждения проекта, – и посылает мне воздушный поцелуй.
– Ок, тогда хорошо поработать.
– Спасибо, тебе того же, – он смотрит мне прямо в глаза, как бы пытаясь что-то прочесть в них. А может быть, просто угрызения совести заставляют меня так думать. – Услышимся на Рождество… И вообще – я от тебя не отстану, надеюсь, что скоро увидимся.
– Я тоже, – отвечаю на поцелуй, глядя, как его лицо пропадает.
Выключаю скайп, и на мониторе компьютера опять материализуется письмо, словно грозовая туча на ясном небе. Сейчас мне кажется, что написать его было полным сумасшествием. Что мне взбрело в голову? Я не могу вычеркнуть Филиппо из своей жизни. Во всяком случае, не таким образом, не через Интернет. Он этого не заслуживает.
Курсор передвигается на кнопку «Удалить», нажимаю без сожаления и без раздумий. О, если можно было бы так же легко удалить чувство вины, неуверенность и нравственные обязанности, которые своим весом давят на меня. Я могу показаться лживой и эгоистичной, но Филиппо необходим в моей жизни, мне нужно верить, что нам двоим еще есть что сказать друг другу. Может быть, однажды и наступит прощание, но не сейчас. И не таким образом.
На ум приходят слова Леонардо, когда он сказал мне, что желания невозможно заключить в клетку. Теперь я понимаю, что вне клетки находится эмоциональный хаос. И я уже в нем, и вернуться обратно невозможно.
* * *
Ранним вечером я готовлюсь на выход, укладываю волосы и тщательно одеваюсь, как перед важной встречей, и действительно так и есть. Я закончила реставрацию фрески и теперь собираюсь вернуть ключи от палаццо. Судя по щедрому вознаграждению на моем счете в банке (выше оговоренного), Брандолини остался более чем доволен работой. Это значит, что впервые после окончания университета я смогу наконец-то купить подарки к Рождеству, не волнуясь о затратах. Это очень приятно.
Прохожу через входные ворота и в спешке поднимаюсь по лестнице, направляясь в холл. Вот она фреска! Встречает меня игрой красок, наконец-то ярких и живых. Улыбаюсь и приближаюсь на несколько шагов, чтобы получше рассмотреть ее. Предаюсь мечтам о том, как неизвестный художник появляется передо мной и предлагает зернышки граната в качестве благодарности. Сколько дней проб и разочарований стоила мне эта деталь! Возможно, без помощи Леонардо мне никогда бы не удалось найти правильный оттенок. Благодаря Леонардо мой взгляд изменился, глаза научились смотреть не только на этот гранат, но и на весь мир по-другому. Эта фреска была со мной все последние месяцы моей жизни, моего превращения, и теперь мне кажется странным наше расставание. Когда я в следующий раз вернусь в это палаццо (если вернусь), то это уже будет не ради нее, а ради Леонардо.
Благодаря Леонардо мой взгляд изменился, глаза научились смотреть не только на этот гранат, но и на весь мир по-другому.
Стоило мне подумать о нем, и он, словно по волшебству, появляется в холле, заставляя мое сердце подпрыгнуть. Это происходит всякий раз, когда мы встречаемся.
– Привет, – говорю, – а я как раз о тебе думала.
– Да? И о чем же ты думала? – Он подходит поближе, глядя на фреску.
– Что если бы не реставрация, то мы бы никогда не встретились, – я поворачиваюсь, встречаясь взглядом с его черными глазами. Морщинки в углах глаз говорят мне о том, что он улыбается.
Мне хочется поцеловать его. Но, как обычно, жду, чтобы он сделал первый шаг.
– Элена, а ты молодец. Действительно, очень красиво!
– Надо отметить! – Не выдерживаю и приближаю губы к его губам, но, когда поднимаюсь на цыпочки, он отдаляется, оставляя меня в недоумении.
– Отпразднуем после моего возвращения, – говорит решительным твердым тоном.
– Твоего возвращения? – смотрю на него широко распахнутыми глазами. Я должна еще пережить этот отказ. – Ты уезжаешь?
– Сегодня вечером. На Сицилию.
– А когда вернешься?
– Не знаю, решу, когда уже буду там, – его взгляд затуманен, мрачен. В этот момент я чувствую его холодность и отстраненность.
– А ресторан?
– Я оставил смену, – пожимает плечами, – мои коллеги уже могут сами справиться.
Эта новость ошеломляет меня. Еще недавно у меня в голове роились идеи (наверно, правильней называть их мечтами) об этих рождественских каникулах. Я отказала Филиппо, потому что надеялась провести время с Леонардо. А вместо этого…
– Тебе действительно нужно уезжать? – спрашиваю, пытаясь замаскировать разочарование.
– Я хочу этого, – отвечает, решительно взирая на меня, – хотя бы раз в год, где бы я ни находился, я возвращаюсь на Сицилию.
– У тебя там близкие?
– Там мое прошлое.
Я хотела бы еще многое спросить у него, но прикусываю язык. Леонардо ненавидит вмешательство в свою частную жизнь, а тема его родины входит в сферу абсолютно интимных и неприкосновенных вещей.
– Постарайся развлекаться и без меня, – берет меня рукой за подбородок и силится улыбнуться, как бы стараясь ускользнуть от напряжения нашего разговора.
Мне хочется сказать ему, чтобы он не уезжал. Или чтобы взял меня с собой. Не могу вынести даже мысли о том, чтобы расстаться с ним надолго.
– Ты мне хотя бы позвонишь? – хватает у меня смелости спросить.
Качает отрицательно головой:
– Нет, Элена. Я предпочитаю, чтобы мы не поддерживали связь, когда я в отъезде.
– Почему?
Я задерживаю его за руку. Я знаю, что не должна настаивать, но мне необходимо объяснение.
– Потому что мне нужно отвлечься, побыть одному. Потому что моя жизнь – это не только то, что я делаю здесь, и я не хочу смешивать, – его взгляд не допускает возражений. – Я позвоню, как только вернусь, – он поглаживает меня на прощание и уходит по направлению к лестнице, не оглядываясь.
Я полностью разбита. Он ушел, без извинений и объяснений. Оставил меня здесь, с очередным комом в горле и бессильно опущенными вдоль тела руками.
Хватит. Мне надо немедленно уходить отсюда. Ищу смотрителя в саду и отдаю ему ключи.
– До свидания, Франко, счастливых праздников! – бормочу в спешке, не теряя времени на долгие прощания.
– И вам синьорина, счастливого Рождества! – Франко по привычке делает небольшой полунаклон. – Всего вам хорошего!
Я полностью разбита. Он ушел, без извинений и объяснений. Оставил меня здесь, с очередным комом в горле и бессильно опущенными вдоль тела руками.
Поднимаю голову, последний взгляд на эти окна, потом ухожу быстрыми шагами в переулок.
Прощай, фреска. Прощай, Леонардо.
* * *
Канун Рождества. Мне стоило нечеловеческих усилий пережить эти дни предпраздничной эйфории, после того как меня бросили таким образом. Ритуальное паломничество из одного магазина в другой (покупка подарков, совершенно ненужных) и вид всех этих прохожих, счастливых и озабоченных, ввели меня в глубокую меланхолию. Я, обычно обожавшая Рождество, в этом году ненавижу его всем своим существом.
Так или иначе, мне удалось пережить эти четыре дня. Хотя и знаю, что худшее впереди. Восемь вечера. Меньше чем через час я должна быть дома у родителей на традиционном ужине с родственниками. Если я переживу и это, могу считать себя почти что спасенной.
В пятнадцать минут десятого, упустив вапоретто и испортив каблуки новых сапог (поскольку прошла весь путь пешком), я наконец перед дверью дома Вольпе. С трудом звоню в дверь, увешанная пакетами.
Открывает мама, одетая в костюм вишневого цвета, на лице обеспокоенное выражение.
– Элена! Мы тебя потеряли! Только тебя и ждем.
Вдали слышен разговор родни на фоне голоса Мерайи Кэри, распевающей все те же знакомые новогодние песни.
– Извини, мама, я опоздала на паром.
Одним движением она целует меня, снимает пальто и вешает его на вешалку. Поправляет мне волосы и… сразу же заставляет меня почувствовать себя виноватой.
– Дорогая, а эта юбка не слишком короткая? – спрашивает, бросая взгляд на мое кружевное платье. То самое, в котором я ужинала с Леонардо на кухне его ресторана.
– Мне так не кажется, – отвечаю с невозмутимостью, – ты всегда упрекаешь, что я не ношу юбки. Вот, сегодня вечером постаралась тебе угодить.
Захожу в столовую и на минуту меня посещает мысль о побеге: передо мной за праздничным столом расположился взвод родственников, которые нетерпеливо притопывают ногами, размахивая в воздухе приборами, будто не ели неделю. Встряхиваю головой, чтобы прогнать эту мысль. «Элена, ситуация под контролем, ты в состоянии выдержать это!»
Все в сборе: бабушка, тетя, кузины; маме удалось уговорить даже дядю Бруно, который обычно путешествует по миру со своими друзьями-геями. Здороваюсь со всеми, собирая улыбки направо и налево, и в спешке занимаю свое место. Естественно, меня посадили рядом с кузиной Донателлой, практически моей ровесницей, но абсолютно далекой во всем остальном. В двадцать пять лет она вышла замуж за Умберто – венецианского близнеца Флавио Бриаторе, и через год у нее родилась маленькая Анжелика, которой уже исполнилось семь лет и которая напоминает Барби. Девочку посадили слева от меня, она приветствует меня ручкой.
– Привет, тетя!
Глажу ее по голове и улыбаюсь.
– Элена, прекрасно выглядишь, – говорит Донателла, целуя меня в обе щеки и обдавая своим тошнотворным парфюмом с ароматом желтого ириса.
– Спасибо, ты тоже.
– Ой, даже и не говори. Я поправилась на пять килограмм, – с отчаянным выражением на лице отодвигает край юбки, показывая мне часть бедра. – Смотри, все здесь!
Вот, начинается. Каждый год одно и то же. Однако в этом году я действительно не в настроении терпеть ее глупые разговоры. Надо спасаться, прежде чем мы доберемся до последних открытий в области антицеллюлитных средств.
– А что тебе принес Санта-Клаус? – спрашиваю у ее дочери, стараясь сменить тему.
– Новый мобильник, – отвечает, с гордостью демонстрируя мне последнюю модель айфона.
– Супер!
Что она будет с ним делать в ее возрасте, честно говоря, не могу понять.
– Тетя, а покажи мне свой.
Прекрати называть меня тетей, девочка. Я тебя почти не знаю.
Вытаскиваю из сумки свой телефон. Она берет его своими маленькими ручками с изумленным выражением лица:
– Так это же четвертый! Ты что, не знаешь, что уже вышел пятый? – Кажется, дитя шокировано.
Избалованная, невыносимая нахалка. На время снова становлюсь маленькой девочкой, и меня охватывает неконтролируемое желание дернуть ее за волосы.
Выдаю еще одну натянутую улыбочку и решаю игнорировать девчонку, обращаясь к закуске, только что вынесенной из кухни. Естественно, согласно традициям семьи Вольпе, на рождественский ужин едят постное. Поэтому все блюда будут рыбными. Вяленая треска, гребешки в сухарях, тарталетки с лососем.
Моя мама упивается комплиментами родни.
Как обычно на таких торжествах, чтобы не дать мне умереть с голоду, специально для меня мама приготовила вегетарианское меню. Конечно же, она не знает о моем недавнем новообращении в мясоедение, поэтому, чтобы избежать вопросов и не сводить на нет ее усилия, решаю умолчать об этом.
– Спасибо, мама, ты сокровище, – говорю, похрустывая хлебными палочками и накладывая в тарелку небольшую порцию ризотто с красным радиккио, который она приготовила с любовью для своей доченьки.
Разглядываю родственников одного за другим. Мне кажется, что я попала в группу незнакомцев: я не желаю находиться здесь, мне хочется вер-нуться к своей жизни (точнее, к той, какой она была последние два месяца). Каждый день без Леонардо кажется мне потерянным. Наливаю себе полный бокал просекко, возможно, это поднимет мне настроение.
Мама смотрит на меня так, будто у меня выросла чешуя.
– Элена, ты что делаешь? – спрашивает она с ужасом.
– А что? Это теперь запрещено? – смотрю на нее с невинным видом и доливаю вина в бокал.
– С каких это пор ты пьешь вино? – она не отстает, и эта ее настойчивость меня раздражает. Маме не нравится, когда что-то ускользает из-под ее контроля и одобрения.
– С настоящего времени, если ты не возражаешь, – сухо отвечаю я.
– Если честно, то возражаю…
– Мама, отвали! – буркаю грубо.
Мама смотрит на меня с изумлением, отец тоже. Нависает тяжелое молчание. Бабушка, страдающая глухотой, спрашивает у одного из моих кузенов, что произошло, а тетя, притворно покашливая, поправляет салфетку на коленях. Оглядываюсь с легким сожалением. Я переборщила. Обычно такой тон мне не свойствен: в родительском доме я всегда приветлива и покорна. Только теперь понимаю, что это не они стали чужими, а я изменилась.
К счастью, дядя Бруно приходит на помощь:
– Да ладно, Бетта, ты же знаешь, что вино способствует кровообращению, – говорит он, щипая ее за плечо. – И потом, за праздники надо выпить! – он поднимает бокал и чокается со мной, подмигивая.
– Ты прав, за нас! – продолжает мой отец, поднимая бокал в свою очередь. И по взгляду, который он на меня бросает, я понимаю, что прощена.
Ужин продолжается без дальнейших затруднений. Затем следует обмен поздравлениями и подарками. Я получаю подушку (вышитую мамой в комплект к одеялу, подаренному в прошлом году), шерстяную шапку, две пары носков ручной вязки и кашемировый шарф. Видимо, выгляжу мерзлячкой. Но от холода, который я чувствую сейчас, шерсть не спасет.
При первой же возможности целую в знак примирения маму, прощаюсь с родней и убегаю домой. Счастлива, что все закончилось и я могу побыть одна.
Уже почти час ночи. Колокольни Венеции радостно сообщают об окончании рождественской службы, а еще работающие гондольеры спешат доставить последних пассажиров. Иду быстрым шагом, стараясь сосредоточиться на облачке пара, образовавшемся от моего дыхания. Нет желания думать, но, прежде чем отворить дверь дома, поднимаю глаза к небу и смотрю на звезды. Кто знает, может, на них сейчас смотрит и Леонардо.
* * *
В Рождество, после обеда, иду навестить Гайю, которая живет в небольшом лофте рядом с Садами Биеннале. Иногда под окнами ее квартиры появляется какая-нибудь странная инсталляция. Например, творение одного художника из Бразилии: линия тотемов из белого пластика, светящихся ночью фосфоресцентными огнями. Они напоминают скорее не тотемы, а странных снеговиков (хотя вряд ли именно в этом заключалась идея художника), и у них очень рождественский вид. В качестве подарка я купила Гайе коробочку, покрытую блестками, внутри которой находятся увеличивающая объем тушь «Lancôme» и щеточка для подкручивания ресниц «Shu Yemura». Гайя без ума от таких вещей. Так что я уверена: ей понравится.
Открыв дверь, Гайя, по традиции, душит меня в объятиях, заставляя практически столкнуться с огромным портретом Мэрилин Монро, висящим на стене.
– С Рождеством! – поздравляет она, светясь счастьем, и проходит в комнату, шаркая тапочками впереди меня. Только у себя дома она не носит каблуки.
– И тебя тоже с праздником, Гайя! – отвечаю, снимая пальто.
– Пойдем, садись на диван, – приглашает она, выключая телевизор.
Каждый раз, усаживаясь на ее дорогущий диван из белой кожи, я не могу не думать о всех тех варварских вещах, которые она выделывает на нем со своими любовниками.
Каждый раз, усаживаясь на ее дорогущий диван из белой кожи, я не могу не думать о всех тех варварских вещах, которые она выделывает на нем со своими любовниками.
– А ты, случаем, не отказалась еще от своих убеждений? Может, хочешь беллини?– спрашивает она.
– Ок, – быстро соглашаюсь я.
– Молодец, так держать! – Гайя смотрит на меня с изумлением.
Пропадает на кухне, а когда появляется снова с подносом и бокалами, замечаю на безымянном пальце кольцо с бриллиантом.
– А это еще что? – спрашиваю сразу же.
– А это мне Якопо подарил, – хвастается, поднося кольцо к моему носу.
– Это что, обручальное кольцо? – смотрю на нее вытаращенными глазами.
– Просто кольцо…
– Гайя, не прикидывайся дурочкой! – укоряю ее.
– Хорошо, признаю, Якопо хочет, чтобы у нас все было серьезно.
– А ты – нет, – завершаю фразу за нее.
– Ну, это как-то слишком быстро, тебе не кажется?
Она смотрит на меня в ожидании одобрения. Похоже, Гайя не знает, что делать. Она не влюблена (ее влюбленность была бы чудом, принимая во внимание те редкие эпизоды, когда с ней подобное случалось), и это написано у нее на лице.
– А зачем ты тогда приняла такой особенный подарок?
– Ну а что я должна была сделать? – оправдывается. – Вернуть ему обратно? На Рождество?
– Не знаю, Гайя, но, наверное, вам все же лучше обсудить это.
– Между прочим, Якопо мне нравится, – говорит она, отпивая аперитив.
– Допустим, что так. Но тебе больше по душе тот, кто вообще не показывается…
Попала в точку.
– Смотри, – говорит она, передавая мне свой телефон с последним сообщением от Белотти.
С Рождеством, малышка! Рано или поздно я за тобой приеду.
Глаза Гайи приняли форму сердечек. В любой другой момент (в моей обычной роли серьезной и немного занудной подруги, которая возвращает к реальности и объясняет, как нужно правильно поступить) я бы, наверно, посоветовала ей быть осторожнее. Но сейчас я понимаю ее, как никогда раньше, и мне не хочется упрекать подружку.
– А он правда за тобой приедет? – спрашиваю.
– Кто знает… – отвечает Гайя с выражением лица, полным надежды. У нее нет чувства вины за бедного графа, ее совсем не беспокоит, что он может страдать по ее милости. Все, чего она хочет, – это быть счастливой. (По возможности, вместе с Белотти).
Вероятно, по закону притяжения, в этот момент раздается звонок и моего мобильного. В глубине души у меня только одна надежда. Боже, сделай так, чтобы это был Леонардо!
– От кого? От кого? – пищит Гайя с любопытством.
У нее нет чувства вины за бедного графа, ее совсем не беспокоит, что он может страдать по ее милости. Все, чего она хочет, – это быть счастливой.
Читаю сообщение, пытаясь спрятать разочарование:
– А, это Филиппо поздравляет с Рождеством, – отвечаю.
– И ты это говоришь таким тоном?
Видимо, мне не удалось замаскировать разочарование полностью.
– А как я должна это говорить?
– Ну, с чуть большим энтузиазмом, Эле! – Она ласково обнимает меня за плечи. – Ты что? Уже не уверена в нем?
– Да нет, что ты! – спешу ответить. – Мне его немного не хватает…
Она непонимающе смотрит на меня.
– Немного? Фил – отличный парень. Я думаю, что он идеально тебе подходит.
Боже, Гайя, хотя бы ты не усложняй мне жизнь! У меня и так бардак в голове… Филиппо – идеальный мужчина, но я в этот момент думаю не о нем.
– Посмотрим, – ограничиваюсь коротким ответом.
– Немедленно ответь ему! – приказывает она мне. – А я пока пойду за подарком.
Пишу в ответ немного формальное послание, но понимаю это только после того, как отправила его. Когда поднимаю взгляд, Гайя уже опять в комнате с триумфальной улыбкой.
– Вуаля! – подает мне пакет, а я передаю ей подарок для нее.
Естественно, Гайя срывает упаковку в долю секунды. Судя по выражению ее лица, я угадала, подарок ей нравится. Я же, наоборот, одна из тех, кто очень долго открывает подарки: я делаю это медленно, мне нравится предвкушать сюрприз.
Встряхнув легонько коробку, предполагаю, что это масло для тела или духи, по звуку похоже на стеклянную бутылку.
– Пытаться гадать – бесполезно. Все равно не получится, – говорит Гайя с довольным видом.
Наконец открываю коробку и становлюсь бордовой.
– Вибратор? Из хрусталя?
– Искусственного хрусталя, если быть точной.
Беру его в руку и не знаю, как реагировать: сердиться, оскорбиться, отчаиваться или радоваться. В результате начинаю смеяться. Иначе и быть не может. Гайя смеется вместе со мной. Она добилась желаемого эффекта.
Ну вот, как в сцене из фильма «Секс в большом городе».
– Поскольку у тебя его нет и сама ты никогда бы не купила, я сделала это за тебя.
Включает вибратор опытной рукой и подмигивает:
– Говорят, что в действии он просто потрясающий…
– Он и впрямь просто шикарный, – качаю головой, разглядывая, как стекло отбрасывает блики на стену, – ты же не обидишься, если я не буду использовать его, правда?
– Никогда не говори никогда. И в любом случае лучше всегда иметь его под рукой… – замечает она с лукавой улыбкой.
– По крайней мере, это не обычная пара носков, – говорю я с нарочитым апломбом.
Леонардо неумолимо присутствует в моих мыслях, сколько бы я ни старалась отогнать их. Почему он про-должает оставаться таким уклончивым, окружать себя тенями и тайнами?
Мы опять смеемся, и я еще раз убеждаюсь в том, что лишь с Гайей можно провести вечер Рождества таким образом.
* * *
Как только я возвращаюсь домой, чувство грусти и беспомощности, что не можешь иметь то, что хочешь, опять переполняет меня. Леонардо неумолимо присутствует в моих мыслях, сколько бы я ни старалась отогнать их. Почему он был так резок? Почему продолжает оставаться таким уклончивым, окружать себя тенями и тайнами? На минуту я уже решаюсь позвонить ему или написать сообщение, но потом, чтобы избежать искушения, выключаю телефон.
Ставлю сумку с подарком Гайи на стол. Вынимаю вибратор из коробки и спешу спрятать его в ванной. Что мне с ним делать?
Я жажду Леонардо. И ничто не может утолить эту жажду.