17
Фото из архивов «Нью-Йорк Мэгэзин», из фотосерии, посвященной бруклинским кафе, от 2 августа 1976 г.
[На фото изображена тарелка с панкейками и беконом в руках официантки, освещенной сине-розовыми лампами над барной стойкой в «Блинном доме Блинного Билли». Хотя лицо официантки не попало в кадр, видно несколько татуировок на левой руке: якорь, китайские иероглифы, красная птица.]
Огаст ведет ее домой.
Небо разверзается в ту же секунду, как они выходят из «Билли», но Джейн просто поворачивается к ней под натиском дождя и улыбается. Джейн под дождем. Это что-то новенькое.
– Куда мы идем, ангел? – спрашивает она, и ей в рот попадают дождевые капли.
Огаст смаргивает с глаз воду.
– На метро, наверно, ты поехать не захочешь?
– Иди на хрен, – говорит она и смеется.
Огаст берет ее за руку, и они садятся на заднее сиденье такси.
Как только дверца захлопывается, она усаживается Джейн на колени, перебрасывая ногу, чтобы зажать ее бедра, и она не может остановиться, после того как она думала, что больше никогда не увидит Джейн. Пальцы Джейн вцепляются в ее талию, а пальцы Огаст запутываются в волосах Джейн, и они целуются так сильно, что дни, которые они упустили, складываются вместе, как карта, как страницы закрытого блокнота, как будто никакого времени и не было.
У Джейн раскрывается рот, и Огаст нападает на него. Она проводит по этой мягкой нижней губе зубами и находит ее язык, и Джейн издает низкий стон и прижимает ее ближе.
В первый раз, когда Джейн по-настоящему ее поцеловала, это казалось предупреждением. На этот раз это обещание. Это вздох облегчения из глубин горла. Это натягивающаяся нить судьбы, в которую Огаст никогда не думала поверить.
– Вы скажете мне адрес или как? – говорит водитель с переднего места абсолютно скучающим голосом.
Джейн смеется широко и звонко прямо в губы Огаст, а Огаст отстраняется и говорит: – Парксайд и Флэтбуш.
На обочине около «Попайс» Огаст роняет ключи, и грузовик проезжает по глубокой луже грязи и окатывает их обеих.
– Мать твою, – говорит Огаст, снимая заляпанные очки и вытаскивая ключи из сточной канавы. – Я представляла это намного кинематографичнее.
Она поворачивается к Джейн, промокшей насквозь и слегка размытой, покрытой грязью и ухмыляющейся, все еще находящейся тут. Просто продолжающей быть тут, непонятно как, вопреки всем чертовым законам вселенной, говорящим, что так быть не должно.
– Не знаю, – говорит Джейн, стирая большим пальцем потекшую тушь под глазами Огаст. – Мне кажется, ты выглядишь великолепно.
Огаст издает безумный смешок, и на верхней площадке лестницы заталкивает Джейн во входную дверь квартиры.
– Душ, – говорит Огаст, – я вся покрыта уличным соком.
– Так сексуально, – дразнит Джейн, но не спорит.
Они идут в ванную, спотыкаясь, оставляя за собой след из обуви и мокрой одежды. Огаст поворачивает кран – каким-то чудесным образом впервые с тех пор, как она тут поселилась, вода горячая.
Джейн прижимает ее к раковине и целует, и, когда на Огаст наконец-то остаются только ее мокрые лифчик и трусы, она открывает глаза.
У нее продолжают возникать эти моменты, когда ей приходится пристально смотреть на Джейн, как будто, если она слишком надолго отведет взгляд, Джейн исчезнет. Но она тут, стоит в ванной Огаст с влажными волосами, торчащими во все стороны там, где Огаст их тянула, в черных лифчике и трусах. Тут ее тазовые кости, ее голые бедра и остальные ее татуировки – животные на ее боках.
Огаст спускается вниз и проводит пальцами по языку змеи прямо под запястьем Джейн. Джейн дрожит.
– Ты здесь, – говорит Огаст.
– Я здесь, – подтверждает Джейн.
– Что ты чувствуешь? – спрашивает Огаст.
Наступает пауза, Джейн открывает и закрывает глаза, гладя кончиками пальцев фарфор раковины за спиной Огаст.
– Постоянство. – Она говорит это как законченное предложение.
Ладонь Огаст скользит вверх по ее спине до застежки лифчика.
– Нам надо поговорить о том, что это значит.
– Да, – говорит Джейн. – Я знаю. Но я... – Она наклоняется, целуя верхнюю часть скулы Огаст. Она снова движется, неустанно, наконец-то отпустив поводок. – Я могу подумать об этом позже. Сейчас я просто хочу быть здесь, ладно?
И Огаст, которая каждую минуту последних нескольких месяцев хотела еще один раз прикоснуться к Джейн, говорит «да».
Им удается снять мокрое нижнее белье с мокрых тел, а затем, в душе, они растворяются друг в друге – непристойно и беспорядочно. Огаст перестает понимать, кто чьи волосы моет и откуда появляется пена. Весь мир становится золотисто-коричневой кожей, жидкими черными линиями чернил и ощущением распустившихся цветов в груди. Она целует, и Джейн целует в ответ, снова, навек. Это должен был быть просто душ – Огаст готова поклясться, – но все мокрое, теплое и скользкое, и слишком легко и естественно проскользнуть ладонью между ног Джейн, которая толкается ей в руку, и прошло так много времени. Что еще ей делать?
– Я охренеть как по тебе соскучилась, – выдыхает Огаст. Она думает, что это теряется в шуме душа, но Джейн слышит.
– Я здесь, – говорит Джейн, слизывая воду с горла Огаст. Огаст заменяет свою ладонь бедром, давя в ответ на бедро Джейн, и они двигаются вместе, пока Джейн прижимает ладонь к стене для равновесия. Ее дыхание прерывается, когда она повторяет: – Я здесь.
Они целуются, и Джейн трется об нее, и она чувствует, как растворяется в тумане желания, расплавленной коже, губах на ее губах. Этого слишком много, и этого недостаточно, а потом они вылезают из ванны, и Огаст лежит спиной на коврике, на полу ванной, и Джейн целует ее так, будто хочет раствориться в ней, скользя по ней ладонями.
– Подожди, – говорит Джейн, отстраняясь. Огаст хватает ее за запястье.
– Как... ах... – Огаст ахает от изменения угла, прежде чем Джейн полностью вытаскивает пальцы. – Бога ради – как ты вообще можешь переставать это делать...
– Так, – говорит Джейн, щипая Огаст за таз, – что я не хочу трахать тебя на полу ванной.
– Мы трахались в метро, – говорит Огаст. Ее голос звучит обиженно и капризно. Ей плевать. – Пол ванной – это следующий уровень.
– Я не против пола ванной, – говорит Джейн. – В этой квартире есть много мест, где я твердо намерена тебя трахнуть. Просто я хочу начать с кровати.
А, точно. Кровать. Они теперь могут заниматься сексом в кровати.
– Тогда быстрее, – говорит Огаст, поднимаясь на ноги и беря с собой полотенце. Все, через что они вместе прошли, подтверждается тем, что она даже не думает озаботиться, как выглядит ее тело, когда распахивает дверь и направляется в свою комнату.
– Ты так раздражаешь, – говорит Джейн, но она не отстает, закрывая дверь и притягивая Огаст к себе, бросая полотенце через всю комнату так же небрежно, как она бросила очки Огаст в ту ночь на Манхэттенском мосту.
Она направляет Огаст к кровати, и Огаст везде чувствует теплую, только что вымытую кожу и сходит от этого с ума. Талия Джейн и таз, тугие выпуклости ее задницы и бедер, ребра, груди, локти, лодыжки. Она теряет разум. Ее, давнюю еретичку, резко накрывает блаженная благодарность тому, что сделало это возможным. Ее рот наполняется слюной, и на вкус это как мед, но, возможно, это из-за того, что Джейн на вкус такая же сладкая, как и на запах.
Джейн слегка ее толкает, и она дает себе упасть на простынь.
Она лежит там, смотря, как Джейн оглядывает комнату: крошечный письменный стол, заставленный учебниками, корзину с аккуратно сложенными постиранными вещами у шкафа, кактус в горшке на подоконнике, который подарил ей Нико на день рождения в сентябре, карты и хронологические схемы, которые она еще не смогла заставить себя снять со стен. Куртку на стуле. Комната Огаст – как она сама: тихая, без роскошеств, серая в хмуром полудне и наполненная Джейн.
– Да, это подойдет, – говорит Джейн. – У меня есть несколько предложений по поводу интерьера, но мы сможем поговорить об этом позже.
Она все еще стоит в метре от кровати, обнаженная и ничуть не смущенная, и Огаст не утруждается тем, чтобы притворяться, что она не смотрит впервые на каждый ее сантиметр. Джейн, естественно, всегда безусловно шикарна, с длинными ногами, мягкими изгибами, острыми тазовыми костями и татуировками. Но Огаст обнаруживает, что любит то, что ей никогда не приходило в голову любить. Ямочки ее коленей. Узлы ее плеч. То, как ее голые пальцы ног касаются потертого пола.
– Что? – спрашивает Джейн.
– Ничего, – говорит Огаст, переворачиваясь и прижимаясь щекой к подушке. Глаза Джейн следят за тем, как ее влажные волосы рассыпаются по плечам и спине. – Мило, что ты просто пригласила себя жить со мной. Джейн закатывает глаза и прыгает на кровать, и Огаст подпрыгивает, смеется и дает Джейн повернуть себя на спину, ахая.
– Ты всегда такая, – говорит она, целуя участок кожи под ухом Огаст, прокладывая себе путь правой рукой, – чувствительная.
– Не... не надо мной смеяться.
– Я не смеюсь над тобой. – Она водит палец дразнящими маленькими кругами, и Огаст снова ахает, сжимая одну ладонь в кулак. – Мне в тебе это нравится. Это весело.
Когда Огаст открывает глаза, Джейн нависает над ней с благоговейным выражением лица. Из-за Огаст. Она смотрит так на Огаст. Огаст может буквально расколоть время, но все равно не может поверить в то, как смотрит на нее Джейн.
– Ты знаешь, что я до сих пор тебя люблю, да? – говорит ей Огаст. Это с готовностью слетает с ее губ. После потери говорить это стало легко. – Хотя для меня прошли месяцы. Я даже не приблизилась к тому, чтобы перестать.
Джейн прижимается губами к центру груди Огаст.
– Скажи мне еще раз.
Огаст издает тихий, нетерпеливый звук, когда она опять движется.
– Я тебя люблю. Я... я тебя люблю.
Джейн вжимает ее в матрас и говорит:
– Я здесь. Я никуда не ухожу.
Это роскошь. Самые базовые параметры уединения – дверь, пустая квартира, разворачивающийся перед ними полдень – и это роскошь. Никаких расписаний поездов или шумных пассажиров. Никаких флуоресцентных ламп. Прикосновения ради роскоши прикосновений, жадные, потому что они могут такими быть. Джейн не отводит взгляда с ее лица, и Огаст не может представить, о чем она думает, но Джейн улыбается, и ее заводит еще больше то, что Джейн хорошо от того, что хорошо ей. Огаст хочет большего, хочет все, что только возможно получить, хочет зарыться в это и никогда не возвращаться.
Первый раз наступает быстро – прошло слишком много времени, и она слишком сильно скучала по Джейн, чтобы для этого понадобилось больше одной ладони и нескольких минут, – и, когда она заканчивает дрожать, Джейн поцелуем приводит ее в чувство.
– Боже, – говорит Огаст, приходя в себя, – иди сюда.
– Я здесь, – говорит Джейн. – Я целую тебя.
– Нет. – Огаст облизывает свои губы и проводит кончиком пальца по нижней. – Сюда.
– А, – выдыхает Джейн. – А, хорошо.
Джейн целует ее еще раз, а потом двигается вверх по телу Огаст, переступая коленями, пока не оказывается на уровне плеч Огаст, прижимаясь ладонями к стене по обе стороны от нее. Огаст чувствует жар, исходящий от нее, будто мокрый солнечный свет.
– Готова? – спрашивает она.
– Не задавай глупых вопросов, – говорит ей Огаст. Она думала об этом больше, чем Джейн может представить.
– Я просто хотела... черт возьми, ладно, глупый вопрос, прости... черт возьми.
Огаст думает о лете в Новом Орлеане, стаканах со льдом и сахарным сиропом с мандарином, клубникой и жимолостью, капающим ей на подбородок и прилипающим к пальцам, удушливом тумане из пара и пота. Джейн двигает бедрами, преследуя ощущения, и с ее губ слетают мягкие стоны все быстрее и быстрее, пока она полностью не отдается. Ногти Огаст впиваются в кожу ее бедер прямо там, где они переходят в таз, и она в восторге от этого, в восторге от Джейн, в восторге от бархатистых ног Джейн у ее лица, в восторге от того, как Джейн ощущается на ее губах и на ее языке, в восторге от того, как она движется в волнах отчаянного инстинкта без намека на смущение. Огаст могла бы научиться жить не дыша, лишь бы это длилось вечно.
Когда это заканчивается – не заканчивается, у них так не бывает, но когда Огаст переваливается через край без сил – Джейн целует ее небрежно, в опьянении и эйфории. Она пахнет как Огаст, и это совершенно другое откровение – ее тело, и тело Джейн, и все способы, которыми они могут задерживаться друг на друге.
У этого, похоже, никогда не бывает начала или конца. Раньше все зависело от обстоятельств, но теперь это путаница из касаний, один поцелуй, перетекающий в другой, бесконечное скольжение, непрерывная волна. Они обе дают и берут, обе по очереди ахают, матерятся и опускаются на колени. Это могло бы длиться часами или днями, думает Огаст, когда у нее в мозгу находится что-то, способное мыслить. Джейн подкладывает подушку под таз Огаст, закидывает ноги Огаст на свои плечи, и Огаст идет ко дну.
Джейн снова нападает на нее своими смертоносными губами и пальцами. Ее движения похожи на искусство. Она находит каждую частицу, удерживающую Огаст, и освобождает ее, пока Огаст не кажется, что она выливается из себя. Огаст в океане, она глина в руках того, кто знает, как сделать жизнь из ничего, она девушка под девушкой на кровати, путь до которой едва не стоил им жизни.
– Вот так, – шепчет Джейн, когда Огаст больше не может слышать отчаянные, полусознательные звуки, слетающие с ее губ. Одна ее ладонь и таз расположены между бедер Огаст, слепо и неустанно преследуя то, на что отвечает тело Огаст. Джейн трахает ее так, будто они центр вселенной. Огаст в звездах. – Такая прекрасная, ангел, боже, я тебя люблю...
Огаст снова кончает с ладонями в волосах Джейн, с закрытыми глазами, с дрожащим телом, и это не просто что-то поверхностное. До самых кончиков пальцев, в пении по всем ее синапсам, это такая большая любовь, что ее не остановить, это невыносимая, изысканная полнота. Невозможная. Позже, когда садится солнце и включаются фонари, Огаст чувствует на себе пульс Джейн и представляет все провода, бегущие над и под улицей и синхронизированные с этим. Это уже так не работает. Но все равно кажется, что так и есть.
– Знаешь, что самое безумное? – говорит Джейн. Она выглядит так, будто скоро заснет.
– Что?
– Ты важнейший человек, которого я только встречала, – говорит она. – И я вообще не должна была никогда тебя встретить.
* * *
Время, объясняет им позже Майла, не совершенно.
Это не прямая линия. Оно не чистое и аккуратное. Вещи пересекаются, наслаиваются, расщепляются. Люди теряются. Это не точная наука. Поэтому Джейн не вернулась в 1977-й. Они открыли дверь, и Огаст мельком что-то увидела через трещину, но Джейн там не осталась. Но она и не вернулась магически именно в тот момент времени, в котором она оставила Огаст. Она оказалась «примерно» сейчас, так же как ее носки оказываются «примерно» в корзине для грязного белья, когда она бросает их через комнату Огаст. Первые несколько недель Джейн счастлива так, как Джейн счастлива часто – невозмутимо, общаясь, смеясь громко по ночам, – пока внезапно это не заканчивается. Она благодарна за то, что она здесь, но есть моменты, которые выбрасывают ее из благодарности. Например, когда она думает про кого-то, кому хочет рассказать про ужасный каламбур, который она произносит за ужином, и понимает, что этот человек в 1977-м, или когда она зависает перед фотографией Оги, которую Огаст добавила на холодильник. Почти каждую ночь она лежит полуголой на кровати, проводя пальцами по татуировкам на боку, снова и снова. – Я должна была умереть в ту ночь, а я не умерла, – говорит одним утром Джейн, опираясь на подоконник Огаст и смотря на улицу. Она много раз это повторяет, как в медитации. – Я бы в любом случае никогда их больше не увидела. Так хотя бы я могу жить.
Ей повезло, говорит она. Ей удалось вернуться из-под земли. Она знала много людей, у которых не было такого шанса.
Дни проходят, и сантиметр за сантиметром она осваивается в своей новой жизни.
И с каждым днем это становится легче.
Хотя ей нравится воровать одежду у них всех, Джейн соглашается на поход в «H&M» за собственным гардеробом. В ответ она уговаривает Огаст перестать так строго относиться к количеству вещей и повесить чертову книжную полку, которую они начинают медленно заполнять книгами, фотографиями, собранием кассет Джейн, блокнотами Огаст. Майла ведет Джейн в свой любимый музыкальный магазин и начинает помогать ей наверстывать современную музыку. Ей очень нравятся Мицки и Андре 3000.
Она посвящает себя полному изучению жизни в двадцать первом веке и зацикливается на абсолютно случайных современных изобретениях. Кассы самообслуживания в продуктовых магазинах сводят ее с ума, как и электронные сигареты и почти любые социальные сети, но она очарована «Хромкастом» и пятислойными говяжьими буррито из «Тако Белл». Она целую неделю смотрит «Одинокие сердца» по «Нетфликсу», пока Огаст на работе, и у нее появляются слабость к Райану Этвуду и много вопросов про моду ранних 2000-х. Она покупает десяток вкусов лапши быстрого приготовления в корейском супермаркете и ест их перед ноутбуком Огаст, разговаривая с мукбангами на Ютубе. Они ходят на обед с Нико и Майлой, на ужин с Уэсом и Исайей. Они неделями пробуют всю еду, которую Огаст не могла принести ей в метро: липкие свиные ребрышки, дымящиеся миски с квесо, огромные коробки пиццы. Родители Майлы узнают, что у ее соседки девушка-китаянка, и присылают ей коробку самодельного миндального печенья, и скоро Джейн начинает созваниваться с мамой Майлы каждый воскресный полдень, помогая ей практиковаться в кантонском диалекте. Огаст выкупает целую полку печенья со вкусом клубничного молочного коктейля в супермаркете, и остаток дня они танцуют по комнате в нижнем белье, засовывая в рот розовую глазурь, посыпку и везде оставляя сахарные поцелуи.
Как только у Джейн появляется проездной, она начинает проводить долгие дни за прогулками по Чайнатауну, занимая столик в пельменной на Малберри-стрит или стоя в очереди, чтобы заказать бао в «Фэй-Да», наблюдая за стариками, играющими в карты в Колумбус-парке. Иногда Огаст едет с ней и дает вести себя по Мотт-стрит, но чаще всего Джейн едет одна. Она всегда возвращается домой поздно, с карманами, полными оберток от бисквитов, или с пакетами, тяжелыми от апельсинов.
Джейн незаметно становится частью квартиры, как будто всегда была здесь. Она новый действующий чемпион «катись-взрывай», завсегдатай концертов Энни Депрессант. Они с Нико часами обсуждают гендер (Майла хочет, чтобы они начали вести подкаст, из-за чего Огаст объясняет Джейн, что такое подкасты, и Джейн подсаживается на «Позвони своей девушке») и постоянно меняются джинсами. В одну ночь Огаст подслушивает их разговор о том, как далеко с 70-х продвинулись технологии по изготовлению страпонов, и сразу идет в постель. Спустя пять дней доставки и использования она просыпается с восхитительной болью в теле и покупает Нико веганский пончик в качестве благодарности.
Уэс приносит домой с работы тату-инструменты, и Джейн дает ему изрисовать ее на диване гостиной, добела сжимая ладонь Огаст. Он делает два моста тонкими черными линиями на внутренней стороне ее рук прямо над локтевыми сгибами: Манхэттенский мост на левой, а на правой под якорем Голден-Гейт.
Они обнаруживают, что Джейн легче, когда она делает то, что дает ей ощущение связи со старой жизнью. Она готовит рисовую кашу на завтрак, как делал ее папа, зависает в антикварном магазине Майлы, высказывая мнения по поводу мебели 60-х, присоединяется к демонстрациям, берет с собой Огаст на волонтерство в клиниках для больных ВИЧ. Когда она узнает, что большинство сверстников Огаст даже никогда не слышали про «Верхний лаунж», она устраивает себе неистовый недельный кутеж, расклеивая написанные вручную флаеры по всему району, пока Огаст не показывает ей, как написать пост в «Медиуме». Он становится вирусным. Она продолжает писать.
Лучшие их ночи бывают тогда, когда они ходят на танцы. Джейн нравится музыка, любая, начиная от концертов приличных местных групп до громких клубов с мигающими огнями, и Огаст ходит с ней, но решительно настаивает, что танцевать она не будет. Убеждения всегда длятся где-то полчаса, и она внезапно оказывается в толпе под ладонями Джейн и смотрит, как та двигает тазом, топает ногами и улыбается в клубах дыма. Она могла бы продолжать топтаться около бара, но пропускать такое не хочется.
Майла тянет за кое-какие ниточки, про которые отказывается говорить, и как ни в чем не бывало приходит однажды домой с фальшивым паспортом для Джейн, в котором уже есть фотография и стоит 1995-й год рождения. Джейн берет его, когда Огаст ведет ее подать резюме в «Билли», и на следующей неделе она начинает работать поваром на раздаче, быстро втягиваясь в ритм добродушных колкостей и двусмысленных комментариев с Люси, Уинфилдом и остальной командой. Джерри смотрит на нее долгим внимательным взглядом, когда она в первый раз подходит к нему за грилем, качает головой и возвращается к бекону.
Иногда, когда Огаст идет домой, она смотрит с улицы на окно своей спальни и думает о сотнях тысяч людей, проходящих мимо него. Один квадратный сантиметр картины, слишком большой, чтобы охватить ее одним взглядом. Нью-Йорк бесконечен, но в своей очень маленькой части он сделан из комнаты за окном с ее книгами и книгами Джейн, заполняющими подоконник.
Огаст наскребает остатки ее последнего студенческого кредита, чтобы купить двуспальную кровать, пружинный матрас, и Джейн выглядит так, будто она на небесах, когда первый раз плюхается на кровать с такой эйфорией, что Огаст раскошеливается еще и на пуховое одеяло. Она осознает, что готова дать Джейн практически все, что та захочет. Она обнаруживает, что даже особо не возражает.
(Джейн в итоге все-таки воплощает в жизнь мечту Огаст: она собирает кровать. Это так же невыносимо, как Огаст всегда представляла.)
В первую их ночь в этой кровати Огаст просыпается, пока Джейн прижимается грудью к ее спине и разношенная ткань одной из большеразмерных футболок Уэса мягко касается ее кожи. Она переворачивается и зарывается носом в углубление между шеей Джейн и плечом, вдыхая ее. Каким-то образом у нее всегда сладкий запах, как будто у нее сахар в венах. На прошлой неделе Огаст смотрела, как она наорала на парня с расистским плакатом на Таймс-сквер, а потом сломала его пополам о колено. Но это все равно правда. Джейн – это воздушный сахар. Острая, как нож, девушка с сердцем из сладкой ваты.
Она просыпается, потягиваясь на простынях, щурясь на Огаст в свете раннего утра. – Мне никогда это не надоест, – бормочет она, проводя ладонью по плечу Огаст, ее груди.
Огаст краснеет, а потом удивленно моргает.
– Боже мой.
– Что?
Она наклоняется, проводя пальцами по волосам, разметанным по подушке.
– У тебя седой волос.
– Что?
– Да, у тебя седой волос! Ты вроде говорила, что твоя мама очень рано начала седеть?
Она резко подскакивает, садясь и отбрасывая одеяло.
– Я хочу посмотреть!
Огаст следует за ней в ванную, пока футболка Джейн болтается вокруг ее голых бедер. На внутренней стороне одного есть синяк, мягкий лепесток розы. Его оставила там Огаст.
– Он за твоим правым ухом, – говорит Огаст, смотря, как Джейн наклоняется к зеркалу, чтобы изучить свое отражение. – Да, смотри, вот тут.
– Боже мой, – говорит она. – Боже мой. Вот он. У меня не было его раньше.
И это важнее всего остального: новой кровати, клубничного печенья, всех тех случаев, когда Джейн заставляла ее стонать в подушку. Именно седой волос наконец-то заставляет ее почувствовать себя настоящей. Джейн здесь. Она остается. Она будет жить рядом с Огаст столько, сколько они захотят, у них будут появляться седые волосы и морщины от смеха, они заведут собаку, станут скучной старой женатой парой, которая по выходным занимается садоводством, они будут жить в доме с колокольчиками, неухоженным двором и бесить ассоциацию домовладельцев. У них все это будет.
Огаст подходит сзади к ней, стоящей у раковины, и Джейн автоматически подается назад, сплетая их пальцы.
– Почисти зубы, – шепчет Огаст ей в ухо. – У нас есть время для одного раза перед завтраком.
Позже Огаст наблюдает за ней.
Есть кое-что, что Джейн любит делать, когда Огаст нависает над ней. Огаст располагается ниже на матрасе, оседлав ее талию или сидя на пятках между ног Джейн, пытаясь понять, с чего она хочет начать, и Джейн делает это. Она закрывает глаза, раскидывает руки в стороны, водит костяшками по простыни, немного изгибает спину, двигает тазом из стороны в сторону. Голая, каким был хоть раз любой человек на свете, с безмолвной, широкой улыбкой сомкнутых губ, открытая и наслаждающаяся. Впитывающая все, как будто это высшее благословение – быть здесь в кровати Огаст и под вниманием Огаст. Без смущения, без страха, с удовлетворением.
И Огаст чувствует, что ей доверяют и ей восхищаются, что она сильная и способна на все – в общем-то, весь список того, что она двадцать четыре года пыталась чувствовать. И поэтому она каждый раз делает кое-что в ответ: она кладет ладони на бедра Джейн и говорит:
– Я тебя люблю.
– Мм-хмм, я знаю, – говорит Джейн, наполовину открыв глаза, чтобы смотреть на ладони Огаст на себе, и это тоже знакомая рутина. Счастливая знакомая рутина.
* * *
Неделю спустя после окончания колледжа Огаст дает Джейн папку.
Джейн хмуро смотрит на нее, допивая кофе над кухонной раковиной.
– Я поняла, чем хочу заняться, – говорит Огаст.
– Отпраздновать конец учебы? – спрашивает Джейн. – Или, типа, в жизни?
Она в последнее время мучилась по поводу и того, и другого. Это справедливый вопрос.
– Можно сказать, и то, и другое. – Огаст прыжком садится на столешницу. – Помнишь, когда у меня был огромный нервный срыв из-за того, что я пыталась понять свою цель в жизни, и ты сказала мне довериться себе?
– Ага.
– Ну, я думала об этом. В чем я себе доверяю, в чем я хороша. Что мне нравится делать вне зависимости от того, востребовано ли это и все такое. И я долго с этим боролась, но правда в том, что разгадывать загадки, находить людей – вот что мое.
Джейн изгибает бровь. Она мило выглядит под кухонным освещением, красивая и взъерошенная после сна. Огаст вряд ли когда-то перестанет считать себя везунчиком от того, что может это видеть.
– Находить людей?
– Я нашла тебя, – говорит Огаст, проводя кончиками пальцев по подбородку Джейн. – Я помогла найти Оги.
– То есть ты хочешь быть... частным детективом?
– Почти, – говорит Огаст. Она спрыгивает со столешницы и начинает расхаживать по кухне, быстро говоря. – Это как... как когда ты видишь вирусный твит, где человек такой: «Вот фотка девушки, с которой мы три дня на круизе были лучшими друзьями, я помню только ее имя, "Твиттер", сделай свое дело», – и три дня спустя у него сотня тысяч ретвитов, и кому-то удается найти этого случайного человека, основываясь на почти полном отсутствии информации, и помочь двум людям воссоединиться. Люди могли бы нанимать для этого меня.
После долгой паузы Джейн говорит:
– Я не поняла почти ничего из того, что ты сказала.
Точно. Время от времени Огаст забывает, что Джейн выросла на кассетах и стационарных телефонах.
– В общем, – говорит Огаст, – если у кого-то есть давно потерянный родственник, о котором этот человек хочет узнать больше, или сводные брат или сестра, о существовании которых он никогда не знал, пока его папа не напился и не рассказал все в День благодарения, или он хочет найти друга из второго класса, которого он помнит только отрывками... я могла бы заниматься этим. Я прекрасна в этом. Это необязательно должно быть моей полноценной работой – у меня есть «Билли». Но я могла бы делать и это тоже. И мне кажется, что это могло бы быть чем-то хорошим. Это могло бы много кого осчастливить. Или... хотя бы дать им какое-то облегчение.
Джейн ставит кружку в раковину и подходит к Огаст, чтобы поцеловать ее в щеку.
– Это невероятная идея, детка, – говорит она, отстраняясь. Она показывает на папку на столешнице. – А это что?
– Так. Это. Как бы... моя первая попытка в этом поиске людей. И я хочу сказать, прежде чем ты откроешь, что никто на тебя не давит. Я не хочу, чтобы ты чувствовала себя так, будто должна что-то делать, тем более, если ты еще не готова.
Джейн берет папку и открывает ее.
– Но...
Огаст смотрит, как меняется ее лицо, пока она листает страницы. Она вытаскивает из-под скрепки фотографию, чтобы рассмотреть ее получше.
– Это?..
– Это твоя сестра, – говорит Огаст чуть дрожащим голосом. – Бетти. Она до сих пор живет у бухты. У нее три ребенка: два мальчика, одна девочка. Это она на свадьбе старшего сына. А это... это муж ее сына.
– Боже мой. – Она подходит к одному из кресел из «Имса», осторожно усаживаясь на край. – Огаст.
– Я нашла и вторую твою сестру, – говорит Огаст, следуя за ней. Она опускается на колени между ног Джейн. – А твои родители... твои родители еще живы.
Джейн смотрит на папку с открытым ртом и отстраненным взглядом.
– Они живы.
– Я знаю. – Огаст сжимает ее колено. – Так много всего. И прости, если это слишком. Я знаю, что ты еще ко всему привыкаешь. Но... я знаю тебя. Я вижу, как сильно ты по ним скучаешь. И я знаю, каково было моей маме жить в неведении. Поэтому, если ты думаешь, что сможешь... ну, мы же обсуждали путешествие в честь окончания колледжа.
Джейн наконец-то поднимает на нее взгляд. У нее мокрые глаза, но она не выглядит расстроенной. Может быть, нервной. Ошеломленной. Но не злой.
– Что мне вообще им говорить? Как можно такое объяснить?
– Я не знаю. Сама решай. Ты могла бы... ты могла бы сказать им, что ты внучка Бию. Ты могла бы придумать, что произошло. Или ты... ты могла бы рассказать им правду и посмотреть, к чему это приведет.
Она задумывается на одно долгое, тихое дыхание, обводя пальцем фигуру своей сестры. Они не видели друг друга пятьдесят лет.
– И ты поедешь со мной?
– Да, – мягко говорит Огаст. Ладонь Джейн накрывает ее ладонь. – Конечно, поеду.
* * *
Неделю спустя, в Рождество, Исайя отвозит их на автовокзал: Уэс сидит на переднем сиденье, а остальные четверо впихнуты сзади.
– У тебя все получится, – говорит Майла, перевешиваясь через Нико и щипая Джейн за щеку. На ее среднем пальце блестит серебряное кольцо: они с Нико теперь носят одинаково – простые помолвочные кольца. – Они тебя полюбят.
– Конечно, полюбят, – со знающим видом говорит Нико. – Вы взяли с собой еды в дорогу?
– Да, папочка, – монотонно говорят Джейн и Огаст.
– Привезите мне сувенир, – говорит Уэс с переднего сиденья.
– Солонку и перечницу, – добавляет Исайя. – Нам нужны солонка и перечница. В форме моста Голден-Гейт.
– Не нужны, – говорит Уэс. Он стал проводить все больше времени у Исайи. Когда он все-таки возвращается, то обычно безмолвно оставляет десяток самодельных капкейков на кухонном столе и исчезает обратно в ночь.
– Но я хочу их, – ноет Исайя.
Уэс корчит рожу.
– Ладно. Солонку и перечницу.
Они подъезжают к автовокзалу за десять минут до отправления автобуса, пока ладонь Джейн сжимает билеты. Остальные четверо целуют их на прощание и машут им, и они берут свои рюкзаки, направляясь к дверям автобуса.
Джейн уже несколько недель не носит свои рваные джинсы и куртку, вместо этого надевая черные обтягивающие джинсы, свободные рубашки, свитеры с круглым вырезом. Но сегодня ее обтягивающие джинсы сочетаются с кожаной курткой из 77-го, накинутой на плечи, как вторая кожа. Она не обсуждала это, но Огаст думает, что она надеется, что это поможет.
– Этот парень, – говорит Джейн, – бывший молодой человек Оги, – у него правда есть мои пластинки?
– Да, – говорит Огаст. Она позвонила ему, когда Джейн купила билеты на автобус, и он согласился встретиться с, как ему сказали, двоюродной племянницей Джейн Су. Еще он встретится с мамой Огаст, которая прилетит на праздник в Калифорнию и познакомится с девушкой Огаст. Это важная неделя. – Он сказал, что они пришли в тот день, когда уехал Оги. Он так от них и не избавился.
– Не терпится их увидеть, – говорит Джейн, не переставая подпрыгивать. – И встретиться с ним. И встретиться с твоей мамой.
– Лично я очень жду ту переворачивающую жизнь жареную курицу по семейному рецепту, про которую ты мне все время рассказываешь, – отвечает Огаст. Как оказалось, ресторан родителей Джейн в Чайнатауне до сих пор открыт. Им управляет сестра Джейн Барбара.
Джейн закусывает губу, глядя на носки своих ботинок. Они новые – тяжелая черная кожа. Она до сих пор их разнашивает.
– Знаешь, – говорит Джейн. – Моя семья. Если они... если все пройдет нормально, они будут называть меня Бию.
Огаст пожимает плечами.
– Ну, это же твое имя.
– Вообще-то, я в последнее время думала... – Джейн смотрит на нее. – Как ты отнеслась бы к тому, чтобы я вернулась к использованию своего имени?
Огаст улыбается.
– Я буду называть тебя как тебе угодно, Девушка Из Метро.
Очередь движется вперед, пока они не оказываются последними у автобуса, сжимая билеты потными ладонями. Возможно, пробовать это – безумие. Возможно, никак нельзя точно узнать, чем все обернется. Возможно, это все-таки нормально.
У дверей Джейн поворачивается к Огаст. Она выглядит нервной, ее как будто даже немного тошнит, но у нее крепко сжаты зубы. Она живет, потому что захотела жить. Для нее нет ничего невозможного.
– Есть очень большая вероятность, что это будет катастрофой, – говорит Джейн.
– Нас раньше это никогда не останавливало, – говорит ей Огаст и подталкивает к ступеням.
Письмо от Джейн Су в адрес Огаст Лэндри. Написано вручную на листе линованной бумаги, вырванном из секс-блокнота Огаст, про который Джейн точно никогда не должна была узнать, и тайно засунутое в карман куртки в ночь «Фееричной драг-художественной Панкейкпалузы по спасению «Блинного Дома Блинного Билли». Обнаружено месяцы спустя в автобусе до Сан-Франциско.
Огаст,
Огаст Огаст Огаст.
Огаст – это время, место и человек.
Когда я в первый раз попробовала нектарин, мои сестры еще были слишком маленькими для того, чтобы им разрешали заходить на кухню. В задней части ресторана были только папа и я, сидящая на столе. Он разрезал нектарин, я украла дольку, и он всегда мне говорил, что в тот момент он понял, что со мной будут проблемы. Он научил меня этому слову. Я была в восторге от того, как он ощущался во рту. Было позднее лето, тепло, но не жарко, и нектарины были спелыми. Поэтому, сама понимаешь. Огаст – это время.
Когда я в первый раз почувствовала себя как дома, после того как уехала из дома, Новый Орлеан тек летом по моей спине. Я прислонялась к кованому железному ограждению нашего балкона, и оно было такое горячее, что едва не обжигало, но больно не было. Друг, которого я не собиралась заводить, готовил на кухне мясо и рис, и он оставил окно открытым. Пар целовал влажный воздух, и я думала о том, что они одинаковые, так же как одинаковы Залив и Река. Поэтому Огаст – это место.
Когда я в первый раз позволила себе влюбиться, было совсем не жарко. Было холодно. Январь. На тротуарах был лед – по крайней мере, так мне сказали. Но эта девушка ощущалась как нектарины и балконы. Она ощущалась как все. Она ощущалась как долгая зима, потом нервная весна, потом липкое лето, а потом как те последние дни, которые ты никогда не ожидала, те, которые растягиваются, растягиваются, растягиваются, пока не кажется, что они длятся вечно. Поэтому Огаст – это человек.
Я люблю тебя. Лето никогда не заканчивается.
Джейн.
КРЭЙГСЛИСТ НЬЮ-ЙОРК > БРУКЛИН > СООБЩЕСТВО > ИЩУ ЧЕЛОВЕКА
Опубликовано 29 декабря 2020г.
Ищете кого-то? (Бруклин)
У всех нас есть призраки. Люди, которые проходят через наши жизни, в один момент они есть, а в следующий – их нет: потерянные друзья, семейные истории, поблекшие от времени. Я самозанятый исследователь и детектив, и я умею находить людей, которые проскользнули через трещины.
Напишите мне. Возможно, я смогу помочь.
___________________________
Конец!!!