Глава 8
Фрейд благополучно прошёл профосмотр и приступил к работе. Потянулись однообразные трудовые будни с выездами на дом, примитивным назначением лечения, заполнением осмотров, занесением посещений в компьютерную программу. Приветливый, обаятельный, улыбчивый, Фрейд снискал среди коллег благосклонное отношение, расположил к себе руководство. Он стал меньше пить, впрочем, смены выбирал исключительно вторые. Так придя после работы в девятом, иногда десятом часу вечера, он спокойно заливал в себя четыре банки пива и ложился спать, понимая, что из постели может вылезти, лишь к обеду.
Бунтовавшая Алёна, слушая от медицинского персонала положительные отзывы о муже, вскоре смирилась с его устройством на работу в двенадцатую поликлинику. И пусть Фрейд продолжал выпивать, знали об этом только он и она. Ни начальство, ни пациенты, ни коллектив поликлиники не подозревали за Фрейдом грешка зелёного змия. Тем не менее, напряжение Алёны с каждым спокойно прожитым днём возрастало. Она знала — он сорвётся, уйдёт в запой. И тогда в очередной раз, Алёна обратится с просьбой к терапевту, с которой сидит на приёме, оформить на мужа больничный лист. Опять будет врать, что у него высокая температура, и он не может подняться с постели.
Он запил в конце февраля. Главный врач снял на субботний вечер кафе, сотрудники расслаблялись, отмечали день защитника отечества. И сколько бы Алёна не одёргивала мужа, как бы гневно или умоляюще не глядела на него, силясь взглядом изобразить своё раздражение, Фрейд опрокидывал в себя стопку за стопкой. А когда надрался, устроил танцы с оттенком разврата. Вытащил на танцплощадку администраторшу. Алёна давно отметила — девушка неравнодушна к Фрейду, да и сам Фрейд, перед тем как отправиться «по вызовам», частенько просиживает возле неё в регистратуре, о чём-то перешёптывался, заставлял её хихикать. Под воздействием алкоголя, ни она, ни он уже не сдерживали себя и на поглаживания Фрейдовых рук скользящих вдоль молодого, упругого тела раскачивались бёдра, тряслись ягодицы.
Кипевший в Алёне гнев залил лицо краской стыда и ненависти не только к мужу, но и к администраторше, которую хотелось оттащить от Фрейда, вышвырнуть на улицу, затолкать головой в грязный снег, дабы усмирить пыл. Вопреки желанию, сдерживая себя из последних сил Алёна, оглядев подвыпившую, частично пьяную копанию, занятую собой, не обращающую внимания на чудивших коллег и в особенности нового фельдшера, вдруг порвавшего на себе рубашку, обнажившую торс, вскочила из-за стола, стиснула кулаки, насупившись, бросилась к мужу. Позже она удивлялась, откуда взялись силы? Но в тот момент, вцепившись Фрейду в запястье, рванула его на себя с таким ожесточением, что мужчину качнуло на жену, словно он находился на палубе при сильном шторме в открытом море.
Он не понял, как оказался в такси. Мелькание уличных фонарей в запотевшем, боковом окне автомобиля вызывали тошноту и головокружение. Пальцы Алёны запахивали рубашку, бессмысленно ища оторванные пуговицы. Застёгивали пуховик. Её потуги вызывали беспричинный смех, который ещё сильнее выводил жену из себя.
Утром он опохмелился и к обеду был уже в стельку пьян.
Проспав три часа, Фрейд сходил в туалет, опорожнил мочевой пузырь, раздутый до таких размеров, что давил казалось на все внутренние органы, вплоть до сердца. Затем выкурил сигарету, вернулся в комнату, где под истеричные крики Алёны допил полбутылки водки.
Утро понедельника. Бутылка — «заначка». Крики Алёны. Пьяный Фрейд. Естественно ни о какой работе нет и речи. Алёна оформляет мужу больничный лист.
В два часа дня, время, когда машина «неотложки» должна выезжать с территории больницы, Фрейд храпит на раскинутом диване поверх одеяла, в расстёгнутых и спущенных до колен джинсах — снять их он так и не сумел.
Вечер понедельника. Фрейд разлепляет опухшие веки, чмокает сухими губами. Хочется пить. Во рту всё пересохло. Жуткая вонь, кто-то испражнялся ему в рот пока он спал? Поднимается с постели, принимает сидячее положение, путается ногами в джинсах отчего-то болтающихся в коленях, оплетающих икры и ступни. В голове гудит. Подтягивает джинсы, высвобождая ступни, поднимается на ноги, натягивает штаны выше.
На глаза попадается бутылка с водой. Жадно осушает её. В желудке приятная тяжесть, там булькает, словно в аквариуме. Избавившись от жажды, возникает желание выпить чего-то более крепкого. Однако «заначка» прикончена несколькими часами ранее, в комнате ни капли спиртного. Если что-то и оставалось, Алёна от всего избавилась.
Фрейд идёт к холодильнику, проверяет полки на наличие банки пива, полупустой бутылки «белой», где хоть что-то осталось на дне. Ничего. Он лезет по тайникам. Шкаф с инструментами, затем полоска пространства между шкафом и стеной, этот тёмный, узкий коридор, с чекушкой. Увы — пуст.
Пора бы завязывать, — шепчет тонкий едва различимый среди громыхания пульсации в голове, голос разума, — новая работа, день прогула. Второй голос, громкий, хриплый, требовательный напоминает, о словах Алёны, по поводу больничного взятого ею на его имя. Три дня. Да она говорила, что взяла его на три дня, а значит, у Фрейда есть время «отойти» и он может смело опохмелиться.
Он берёт с полки чистую футболку, натягивает, выходит из комнаты к соседу — единственный кто может выручить, у кого всегда найдётся, что выпить. Мысль о том, что Макса может не оказаться дома не приходит Фрейду в голову. Это было бы слишком жестоко. У него горят трубы и Макс обязан быть дом!
Трясущаяся рука Фрейда нажимает на ручку входной двери, комнаты Макса, толкает от себя. Дверь поддаётся. Счастливый Фрейд вваливается в комнату друга. Он уже чувствует вкус пива у себя во рту, приятное щекотание пузырьков. Согревающая рюмка водки или коньяка. К коньяку ломтик лимона. Он любит закусывать лимоном…
Взгляд впивается в аккуратную, круглую, упругую попку обтянутую чёрными джинсами. Мысли Фрейда блуждавшие в области алкоголя, похмельного синдрома, переключаются на девушку согнувшуюся пополам. Она отжимает в ведро тряпку. Чудесная задница. Чёрт подери! Обалденная жопа! Нет-нет! Только не выпрямляйся! — кричит внутренний голос Фрейда, глядя как девушка, отжав тряпку, выпрямляет спину, поворачивается к нему.
— Ну и грязь ты развёл… ой…, здравствуйте, я думала это папа, — говорит она. Щёки отчего-то розовеют. От того ли, что незнакомый мужик застал её за мытьём полов, или от того, что спутала его с отцом? А может по лицу Фрейда, по обозначившемуся на нём смущению, поняла, на что он пялился мгновением ранее? Прочитала мысли похотливого дяди?
— Здравствуйте, — отзывается Фрейд. Ему неловко. Трясущиеся от похмелья руки и внутренности, кажется, трясутся сильнее. — Вы, наверное, Дея? — засовывает руки в задние карманы джинсов Фрейд, силясь таким образом унять дрожь в конечностях, при этом он натянуто улыбается, той обаятельной улыбкой, которая не оставляет дам равнодушными.
— Она самая, — улыбается в ответ Дея. Мягкие на вид губы растягиваются, обнажая белые зубы, той правильной идеальной формы, которую используют в рекламе зубных клиник. Между зубов мелькнул кончик розового язычка, словно дразня. Сморщился курносый носик, сверкнули изумрудные глаза. Большие раскосые татарские глаза в обрамлении чёрных густых длинных ресниц. Шикарные глаза.
Их взгляды перекрестились, сцепились и долго не могли оторваться друг от друга. Возможно, не так долго как показалось Фрейду. Однако пока он бесстыдно любовался её красивым лицом, длинными тёмно-русыми волосами, разглядывал нежный стан, тонкую талию, небольшую грудь, худые ноги, острые колени, торчащие в горизонтальных прямых дырках на джинсах, она с тем же бесстыдством отметила его молодёжную стрижку, рельефный, пусть и немного щупловатый торс, правильные, привлекательные черты лица, длинные прямые ноги, жилистые руки.
Она выглядела старше своих лет. Во взгляде, лице, манере держаться прослеживалась женственная хитрость, нежели подростковая угловатость, неуверенность. Она знает себе цену, осведомлена о своей привлекательности, понимает, чего хотят от неё мужчины и чего желает получить от них она. Она отличается от сверстниц. Что-то в ней не так. Чего-то не достаёт. Вот только чего? И вдруг Фрейда осенило. В ней, в отличие от большинства школьниц старшеклассниц нет духа романтизма. Отсутствует ожидание, преддверие чуда, некой сказки, которую рисуют себе все выпускницы, насмотревшиеся любовных романов, где, невзирая на жизненные неурядицы в конце всегда процветает любовь. Точно! Любовь! Вот, что с ней не так, вот отчего она выглядит старше своих лет и производит такое странное неоднозначное впечатление. Она не верит в любовь. Это чувство чуждо ей. Собственно, как и ему, Фрейду. И не потому ли, что она почувствовала в нём эмоциональное родство, они, встретившись глазами, долго не могли оторваться друг от друга?
— А вы, наверное, Фрейд? — Она опустила тряпку в ведро, потрясла руками, желая высушить пальцы. — Могу я вас так называть?
— Да, пожалуйста, — отозвался Фрейд.
— Очень приятно с вами познакомиться, — улыбается Дея. — Папа много о вас рассказывал. Я бы с удовольствием пожала вам руку, но сами понимаете… — она указала на ведро с водой и тряпку.
— Как-нибудь в следующий раз, — ответил Фрейд, представляя, как бы тряс руку девочки, не прилагая усилий, просто обняв её пальцы.
— В холодильнике есть пиво, — заметила она, глядя, как тело Фрейда содрогается холодной мучительной волной.
Фрейд, жадным взглядом скользнул по холодильнику, в изумлении уставился на девочку. Неужели он настолько плохо выглядит, что даже ребёнок хочет ему помочь?
— Папа оставил вам две банки, — отвечает на мысленный вопрос Фрейда Дея. — Он сказал, вы в лёгком запое. Обязательно придёте. Не возражаете, если я продолжу? — невозмутимым тоном, спросила она. Дождавшись от Фрейда кивка, вернулась к мытью пола.
Фрейд в нерешительности глядит на холодильник, вновь представляет, как холодный хмельной напиток приятно щекочет рот, течёт вниз по пищеводу, попадает в желудок, распространяя по организму блаженство. Рот наполняется слюной, внутренние органы дрожат в предвкушение. Сердце тарахтит, сбивается с ритма, напоминая старый двигатель, нуждающийся в доливке масла. Он в десятке сантиметров от предмета вожделения, только руку протяни. Дрожащие пальцы буквально чувствуют обжигающий холод банки, капли конденсата на ладони. В данный момент он больше всего на свете желает выпить пива, и, тем не менее, что-то удерживает, что-то не даёт открыть дверцу холодильника.
Смущение. Стыд перед этой примерной девочкой, моющей пол. Она больше не наклоняется, поворачиваясь к нему спиной, он — не пялится ей на попу. Мысли его заняты пивом, и тем, кем он выглядит в глазах дочери Макса. Господи, а кем он может выглядеть?! Конечно алкоголиком, который настолько беден, что не может позволить себе выпивку, и вместо магазина, идёт к другу опохмеляться.
Взгляд впивается в дверцу холодильника, покрасневшие сухие глаза с дрожащими, расширенными зрачками едва не прожигают её насквозь. Чёрт с ней с взыгравшей вдруг совестью, моралью, тактичностью. Да, он алкоголик и не отрицает этого! Он хочет выпить. Должен выпить иначе сдохнет, прямо здесь на пороге комнаты друга, на глазах у девочки-подростка намывающей пол.
Фрейд хватает банку «балтики», осушает её в три глотка, привычным жестом выбрасывает пустую тару в мусорное ведро под столом. После секундного колебания, берёт с полки холодильника вторую банку, оставленную Максом специально для него, Фрейда. Выпивает более степенно, но всё, же достаточно быстро. Опустошив, выбрасывает её вслед за первой, и только сейчас ловит на себе взгляд Деи, всё это время наблюдавшей за его конвульсивными действиями.
— Стало легче? — интересуется она, естественно и озабочено. Без ноток сарказма, как бы это сделала Алёна.
— Да, — признаётся Фрейд. И чтобы избежать дальнейших вопросов, касающихся темы похмелья, задаёт вопрос сам: — А где отец?
— В магазин вышел, — отвечает Дея. Переставляет ведро, приближается к Фрейду. Он улавливает сладкий запах шампуня, от её волос. — Вы не могли бы пройти в комнату, сесть на диван или в кресло? Хочу домыть пол.
— Слушай, Дея, — вновь пробует имя на произношение Фрейд, такое же необычное, красивое как сама девушка, — Давай перейдём на «ты», а? Просто когда ты обращаешься ко мне на «вы», я чувствую себя стариком. А у нас не такая уж и большая разница в возрасте.
— Давай, — соглашается Дея.
Огромные глаза-изумруды внимательно, даже пытливо глядят на Фрейда. Они обладают магнетической силой притяжения, такой насыщенный, сочный, глубокий зелёный цвет не может не привлекать внимание. Они как водоворот океана затягивают в глухую, скрытую бездну. Они как нечто сверхъестественное пугают и привлекают одновременно.
— Ты проходишь?
— Куда? — удивляется Фрейд, душа которого уже тонула, захлёбывалась в океане её глаз.
— В комнату.
— А-а. Нет. Я схожу, покурю. Дождусь твоего отца на лестнице.
— Сигареты на холодильнике, — бросает она, тем спокойным, повседневным тоном, который сквозит в речи уставших от жизни, и смирившихся с положением вещей женщин.
— Спасибо, у меня есть, — отвечает изумлённый Фрейд, подозрительно глядя на Дею, ища некоего подвоха. Но подвоха никакого нет. Девушка серьёзна и спокойна. Она не пыталась пошутить. Она так воспринимает действительность.
Фрейд выходит из комнаты. Лестничная площадка. Сигарета. Пепельница из консервной банки.
Дея. Необычайно красивая девушка. Интересная внешность. Эти глаза! Увидишь однажды, не забудешь никогда. Тёмные тяжёлые волосы. Гладкий лоб, смуглая кожа. И пусть он чувствует себя извращенцем и всеми силами старается отругать себя за подобные мысли, силится прогнать их прочь из головы, всё же у неё шикарная попка, и круглая маленькая грудь с вздёрнутыми кверху сосками, которые торчали сквозь серую ткань футболки. Она не носит белья? Или надевает только когда выходит из дома? Впрочем, какая разница. Она пятнадцатилетний ребёнок. И было бы, по меньшей мере, глупо, а, в сущности, аморально пускать на неё слюни. Максимум что он может испытывать это лёгкую зависть к юношам, счастливчикам подросткам окружающим Дею.
И всё-таки столь ли обоснована его зависть к подросткам? Анализируя её манеру держаться в присутствие совершенно незнакомого мужчины, лёгкость, выдержанность, холодность сам собой напрашивается вывод: подросткам с ней ой как непросто. Должно быть, сверстники считают её странной и эта странность их отпугивает. Вероятно в школе она изгой. Но это лишь предположения Фрейда, основанные на первом впечатлении о девушке. А значит пустое. Очередной поток бесполезных мыслей.
Он осилил полсигареты. Табачный (если напиханный в белую бумагу мусор можно назвать табаком) дым вызывал тошноту. В горле встал влажный ком. Выблёвывать из себя оставленное заботливым другом пиво — край расточительства, поэтому недокуренную половину сигареты Фрейд раздавил в пепельнице.
Он постоял, опершись на перила не больше минуты, когда послышался хлопок двери главного входа, а после звук шагов, идущего к лестнице. Это был Макс. Нёс два больших пакета «майки» набитых продуктами на третий этаж. В одном гремели бутылки и от этого звона, в волнующем предвкушении тряслись руки.
— О! Здорово! — заметив Фрейда на лестничной площадке, улыбнулся Макс.
— Привет, — отозвался Фрейд.
— Чо, болеешь?
— Есть немного. Спасибо за пиво. Если бы не ты не знаю, что бы делал.
— Пить бы бросил, — засмеялся Макс. — Значит дочу мою уже видел? Познакомился? — не без гордости поинтересовался Макс.
— Ага. Познакомился. Интересная девочка. — Фрейд взял один из предложенных Максом пакетов, пошёл вслед за другом, к нему в комнату.
— Ещё какая, интересная! Красавица она у меня, правда? — Макс толкнул дверь комнаты. Пропустил Фрейда, прошёл сам.
Комната сияла чистотой. Полки и пол блестели. Посуда впервые убрана в шкафчик, не громоздилась грязным хаосом на столе. Фрейд настолько был поглощён самой девушкой, что в первый визит не заметил наведённого ею порядка в холостяцкой берлоге отца алкоголика.
— Какую чистоту навела, — та же гордость в голосе Макса. — А где сама-то? — он поставил пакет на стол. Тоже продел и Фрейд. Затем оглядел тесное пространство на наличие дочери.
— Ведро наверно ушла выливать, — сказал Фрейд. — Когда я пришёл, она пол домывала.
— Ясно. — Макс принялся раздеваться, убрал дублёнку в шкаф, взялся за содержимое пакетов. — Алёнка дома?
— Нет. — Фрейд сглотнул, глядя на бутылку водки, вынимаемую Максом из полиэтиленового нутра.
— На работе?
— Наверно.
Макс внимательно пригляделся к бледному лицу Фрейда, налитым кровью глазам, опухшим векам, щетине на щеках и подбородке.
— Ты в завязке? Ну, в смысле останавливаться собираешься? — поняв абсурдность первого вопроса, поправился Макс.
— Так надо…. У меня больничный открытый на три дня, — быстро заговорил Фрейд, глядя как Макс, отодвигает от него бутылку. — Мне на работу только в четверг. И то если Алёнка больничный не продлит. Сегодня же еще только понедельник?
— Помнится, кто-то собирался бросать пить, работать без «косяков», — ухмыльнулся Макс.
— А «косяков» и нет. Пока.
— В том то и дело, что пока.
— Макс, ты воспитывать меня пробуешь, что ли? У тебя дочь для этого есть.
— Да не воспитываю я тебя. Больно надо, — отмахнулся Макс. — Большой уже, чтоб тебя воспитывать. Доставай лучше рюмки.
Фрейд вынул из шкафчика, две стопки, поставил на стол.
В комнату вошла Дея, с пустым, чистым ведром. Оглядев содержимое пакетов тем спокойным равнодушным взглядом, который уже был отмечен Фрейдом, она спросила, не нужна ли её помощь и после согласия отца, взяла нож и разделочную доску, принялась ровными кусочками нарезать копчёную скумбрию.