Дети Греха

Горы поднимались стеной по правую руку, и я скорее их чувствовала, чем видела: холодная неподвижная тяжесть, от которой ломило в висках. В камне нет жизни, только память о ней.

Тропа шла вверх.

Альби сидел у меня на плече, вцепившись коготками в ткань, и я время от времени забирала у него зрение. Мир тогда становился чёрно-белым, плоским, с резкими провалами теней, и в этой серости плыли полсотни огней за моей спиной.

Тропа под ногами вильнула, и в лицо ударил запах.

Полынь. Горькая, нагретая за день, и под ней — цветочная сладость такой густоты, что её хотелось разгонять руками.

— Долина, — сказал кто-то за спиной.

Внизу лежала чаша между вершинами. Трава там стояла по пояс и переливалась серебром, качаясь целыми полями. Я видела это через Альби и всё равно понимала, что не вижу и половины. На дальнем склоне темнел небольшой лаз в скалу, узкий, едва в рост человека. А в середине чаши стоял замок с крепкой стеной вокруг.

Замок был провалом тьмы. Кто-то вложил в его стены столько силы, что она сочилась наружу и стояла чёрным дымом, от которого у меня заныли зубы. Но я заставила себя всмотреться глазами горностая и изучала. Стены, надвратная башня, галерея, две вышки. Огни на стенах — часовые. Огни в глубине двора — те, кого выгонят, когда начнётся. Глубже смотреть было невыносимо.

Дальше был спуск. Чьё-то тяжёлое дыхание. Мокрый мох на камне под ладонью. Волк, обогнавший меня по осыпи и обернувшийся на секунду, чтобы проверить, иду ли я следом. Осыпь сменилась плитами, плиты сошли в неглубокую седловину, и там мы остановились, потому что дальше начиналась открытая земля.

— Готов? — спросила я воплощению тьмы рядом.

Он не ответил.

Я не увидела перехода. Только что рядом стоял человек, а потом воздух ударил в грудь, и над долиной поднялся зверь. Огромный, чёрный, с гривой, в которой ходили голубые всполохи, и когда он прыгнул, я услышала, как вздрогнула земля.

Надвратная башня сложилась внутрь. Стена пошла трещинами и осела, поднимая белую пыль, и пыль эта не успела встать столбом, потому что тьма уже шла через пролом широкой волной, и огни жизни во дворе гасли один за другим, как задувают свечи в ряду.

За моей спиной кто-то восхищённо выругался.

Волна дошла до дальней стены, качнулась и опала. На месте зверя во дворе стоял молодой мужчина в чёрном плаще, и полы этого плаща шевелились сами по себе.

Я спустилась к нему по обломкам.

— Эффектно, — сказала я.

— Эффективно, — поправил он.

— Обязательно было ломать стену? Ворота не для тебя? Тебе кто-нибудь вообще говорил, что ты любитель устраивать представления?

— Ты, — сказал он. — Постоянно.

Я так и слышала, хотя и не видела его усмешку. Время заканчивалось, охрана приходила в себя. Пора было заняться делом.

— Иди, — сказала я. — Мы соберём внимание на себя.

Он посмотрел на меня.

— Будь осторожна.

— Кому ты это говоришь, демон, — я перехватила древко посоха удобнее. — Вали уже тенями.

Он ушёл. Не отвернулся, не шагнул, просто перестал быть на этом месте, и темнота у стены качнулась ему вслед.

Я вышла вперёд.

За воротами уже собирались. Много, гораздо больше, чем я насчитала сверху, и это значило, что тьма хорошо спрятала своих слуг.

Наконечник посоха обратился в клинок глефы.

— Никого не щадить, — велела я, не оборачиваясь.

И двинулась первой, разжигая в себе Свет и Жизнь.

За спиной поднялся рёв, низкий, в несколько десятков глоток, человеческих и не только. Земля загудела. Мимо меня рванули вперёд серые тела, стелющиеся над самой травой, широкие лбы, вздыбленные загривки, и в сером мире их дыхание клубилось паром.

Полынь пахла так, что сводило горло.

* * *

Я открыла глаза и первые несколько секунд не могла понять, где нахожусь.

Потолок был низкий и светлый. Пахло татами, нагретым деревом и немного пылью. Никакой полыни, никакого камня. За сёдзи гудел кондиционер соседнего номера, и этот звук был настолько обыкновенным, что от него становилось не по себе.

Я полежала, глядя вверх и разжимая пальцы. Ладонь помнила древко.

Куро спал рядом, свернувшись у моего плеча чёрным клубком. Хвост он во сне закинул себе на нос, лапы подобрал, и вид у него был до того безмятежный, что я не удержалась и осторожно провела пальцем по краю уха. Ухо дёрнулось. Кот не проснулся.

Из Пределов мы вернулись под утро. Сейчас же часы показывали десять.

Я умылась и долго стояла с мокрым лицом, упёршись ладонями в раковину. А мысли всё возвращались в долину.

Дело было даже не в чёрном льве. Хотя то, как он проломил стену и сложил башню, было и в самом деле эффектно. Дело было в самой долине. В том, как я смотрела на неё сверху и что-то внутри говорило о том, что я знаю это место.

А ещё мне нужно было туда.

Координаты, конечно же, мне никто не выдал. И это раздражало сильнее всего.

Завтрак я заказывать не стала. Поставила чайник, заварила себе крепкого чая из пакетика, села у низкого столика и позвала Книгу.

Артефакт лёг на колени тёплым весом.

Осколков стало тридцать три.

Двадцать девятый до сих пор отзывался унылостью: пустыня внутреннего мира Куро, обглоданные руины башни и та могила, возле которой он нахмурился и прибавил шаг. Мне тогда до зуда хотелось прочитать имя. Что-то остановило. Я до сих пор не поняла, что именно, и почему-то не жалела.

Тридцатый был про ритуал с Лили. Джины втекали в его тело плотным потоком, и меня не оставляло чувство, что я такое уже видела. Потом дошло: я видела обратное. Раненого Гордыню с разрушенным предметом контракта, из которого джины рвались наружу. Сосуд наполняют. Сосуд вспарывают. Отец Куро столетиями вливал в свои творения эти частицы, а Цубаки, который не устаёт говорить о воле Учителя, выпускает их обратно. Я вертела это так и эдак, и логика пока не догоняла. Зачем сначала наполнять, а потом вскрывать?

Тридцать первый я трогать не стала. Дом Колдуна в Японии. Меня до сих пор передёргивало от одной мысли о тех лозах с шипами, ползущих по стенам, и о том, чем от них несло.

А вот тридцать второй и тридцать третий были похожи, и это было самое интересное.

В тридцать втором был чёрный лев. И грусть. Не страх, не омерзение, а именно тихая грусть. Странно. Мой гримуар «демонов» терпеть не может, я это чувствую каждый раз, когда речь заходит о вампирах. А тут — грусть.

Тридцать третий был сном. Долина, замок, чёрный лев и Ева — женщина с глефой, которой я была.

Я обхватила чашку ладонями.

На самом деле пришлось признать правдивость размышлений, которые я гнала. Тот сгусток тьмы из первого такого подробного сна, тот неправильный демон, — это Куро. Сервамп Лени. Просто до этого не узнавала его.

А значит, и то, первое чёткое воспоминание с ритуалом, его спасением, с могущественным демоном, предательством магов и ощущением, что мир умирает — всё это становилось и загадочным. Кто такая Великая Мать, к которой, вероятно, взывала Ева? Почему она посчитала Куро избранником? Не поэтому ли Пределы так дружелюбны к нему?

И главное.

Книга мне постоянно внушает неприязнь к «демонам». И при этом воля Евы одобряла уничтожение Колдуна. Руками того самого демона.

Я застонала и уронила голову на руки.

Ничего не понимаю. Совершенно ничего.

— Долго будешь медитировать над чашкой?

Я подскочила так, что чай выплеснулся на столик.

Куро сидел на моём футоне, взъерошенный со сна, и щурился на меня одним глазом. Второй он открывать, видимо, счёл излишним.

— Ты когда проснулся?

— Давно, — он зевнул, показав клыки, и всё-таки открыл второй глаз. — Ты сидишь над чашкой уже минут пятнадцать и вздыхаешь. Я честно пытался спать дальше.

— Мысли всякие бродят, — я вытерла столик рукавом.

— Бродят они у тебя всегда. Обычно тише и не мешают мне спать.

Я хмыкнула. Спорить было не с чем.

— Мне сон приснился.

— Мои соболезнования.

— Куро.

Он вздохнул, потянулся всем телом, выгнув спину, и переполз ко мне. Сел напротив столика ровно так, чтобы попасть в полосу тени.

— Ну?

Проще было показать. Я ему подсунула Книгу, и он со вздохом положил ладонь поверх. Сон был коротким, и Куро быстро просмотрел его. Но я видела, как, выбравшись из просмотра, он напрягся.

— Ну и? — спросила я.

— Не помню.

Я кивнула. Странно, но именно этого я и ждала.

— Совсем?

— Совсем, — он потёр шею. — Ни долины, ни замка, ни этих твоих людей и зверей. Ничего.

— А ощущение? Ну, знакомого места?

— Рэн, — сказал он терпеливо, — я за десять веков видел столько долин с замками, что могу их продавать оптом. Если бы там было что-то знакомое, я бы узнал.

— Ты и вчера так говорил.

Он замолчал. Я подтянула колени к груди и уставилась в остывший чай.

— Ладно. Тогда давай по фактам. Ты поднял высшую форму.

— Похоже на то.

— И снёс половину стены и башню.

— Экономно, — буркнул он. — Один раз, а не десять.

— Куро.

— Ну да. Поднял.

— А теперь скажи мне, — я подняла голову, — где в этом сне была цепь?

Он молчал.

Я вновь развернула этот сон-воспоминание, и в этот раз мы были в нём вместе. Картинка застыла. Мы смотрели на огромного льва довольно долго, и я знала, что он видит то же самое, что и я.

Ничего. Ни звена, ни блеска, ни следа на воздухе.

— Вчера у дверей ты сказал, что в этом нельзя ошибиться, — напомнила я. — Что своих запасов на высшую форму не хватает никогда. Что её поднимают на крови евы.

— Сказал.

— Вчера ты сказал, что евы у тебя тогда не было. И вот тебе второй раз. Другое место, другой век, скорее всего. Ева рядом, а цепи нет.

Он смотрел на картинку красными глазами и молчал, и в этом молчании я почти слышала, как он ищет, за что зацепиться.

— Может, твоя Книга дорисовала, — сказал он наконец. — Или недорисовала. Она тебе не хроника. Подсовывает тебе какие-то осколки как хочет.

— Может, — согласилась я. — А может, и нет. Дважды подряд ошибиться в одном и том же — это уже не ошибка, а закономерность.

— Или совпадение.

— Куро!

— Я не спорю с тобой, — он поднял ладонь. — Я говорю, что у меня нет ответа. Вчера не было, сегодня не появился. И знаешь, чем больше я об этом думаю, тем больше мне хочется об этом не думать.

— Ты ужасно предсказуем.

— Спасибо.

Сон опал. Куро поднялся, и в этом движении было ровно столько же сонливости, сколько обычно, и ни каплю больше.

— Я в ванную, — дверь за ним закрылась.

Я посидела ещё немного, глядя на неё, и пошла за завтраком. Вернулась с подносом. Разложила всё на столике, и когда Куро появился, ещё влажный и абсолютно довольный жизнью, мы наконец сели есть.

— Слушай, — сказала я с набитым ртом. — А давай никуда сегодня не пойдём.

— Одобряю.

— Я не договорила. Не пойдём — в смысле, никаких бумаг. Ни соглашения, ни поправок, ни этого всего. И никакой мистики. Вообще.

Куро посмотрел на меня с явным подозрением.

— И что вместо?

— Зоопарк.

— Нет.

— Почему нет? Там животные.

— Там солнце, — сказал он с чувством. — Там толпа. Там дети орут. Там жара, от которой я умру и не воскресну, а ты будешь виновата и будешь всю жизнь себя корить.

— Какой ты драматичный.

— Я реалист.

— Тогда парк.

— Солнце.

— Кафе с террасой?

— Солнце, — сказал он с наслаждением человека, у которого козырь один, но универсальный.

Я надулась и молча уткнулась в чашку.

Пауза вышла долгой. Я слышала, как он вздохнул. Потом ещё раз, тяжелее, с той степенью страдания, которая обычно предшествовала капитуляции.

— Где тень... — проворчал он.

Я подняла голову.

— Что?

— Я говорю, ищи место, где есть тень. И кондиционер. И где не надо ходить.

— Кино! — я подскочила на месте.

— Тьма, — сказал Куро с чувством. — Там звук. Там громко.

— Там темно, холодно, ты можешь спать весь сеанс, никто тебя не тронет, — я уже тянулась за телефоном. — Это идеальное место для тебя. Это буквально твоя среда обитания.

— Звучит подозрительно хорошо. Я об этом пожалею.

— Так, что у нас идёт...

Я листала расписание фильмов, читала вслух названия, спорила сама с собой, отвергала одно за другим, и Куро вставлял замечания, одно другого язвительнее, и совершенно точно ни на что не смотрел, потому что ему было всё равно. И мне, если честно, тоже было всё равно. Важно было другое: что мы вдвоём сидим на полу в гостиничном номере, спорим о ерунде, и у меня в кои-то веки нет ощущения, что кто-то умрёт, если я отвлекусь на два часа.

Выбрав, открыла бронирование мест.

В дверь постучали.

Мы с Куро одновременно подняли головы и переглянулись.

— Открыто, — сказала я, откладывая телефон.

Дверь отъехала в сторону, и в номер шагнул Винсент Майер.

Он был при полном параде, как всегда: тёмный костюм по такой жаре, воротник застёгнут, ни единой складки не там, где положено. Только вот выражение лица мне не понравилось сразу.

— Доброе утро, госпожа Симидзуки. Прошу прощения, что без предупреждения.

— Доброе. Проходите, — я подвинулась, освобождая место у столика. — Чаю?

— Благодарю, нет.

Он остался стоять. Куро зевнул и лениво перетёк в лежачее положение, в самую тень, откуда просматривалась вся комната.

Майер молчал ровно на секунду дольше, чем нужно.

Я знала его недолго, но кое-что успела заметить. Этот человек не мялся никогда. Он докладывал, спрашивал разрешения, коротко возражал по существу и уходил. А сейчас он стоял посреди номера и явно подбирал слова.

— Винсент, — сказала я. — Что случилось?

— Возможно, ничего, — он всё-таки сел, ровно на край подушки. — Два наблюдения. Оба сами по себе незначительны.

— Слушаю.

— Первое. Захваченные унылые ведут себя иначе. Последние двое суток, — он говорил, как читают с листа. — До этого была обычная картина: агрессия волнами, между волнами апатия. Сейчас они оживлены. Постоянно.

— Оживлены, — повторила я.

— Так точно.

Куро приоткрыл один глаз.

— Второе, — продолжил Майер. — Позапрошлой ночью двое из смены видели в служебных туннелях животное. Лисицу.

— В бункере?

— В бункере, госпожа Симидзуки, — он выдержал крошечную паузу. — Чёрная лисица с двумя хвостами.

В комнате стало очень тихо.

— Её пытались взять, — добавил Майер. — Дважды. Оба раза преследование заканчивалось тем, что группа выходила в тот же коридор, из которого начинала. Люди уверены, что бежали по прямой. Датчики показывают, что они дважды прошли круг.

— Иллюзии, — сказала я и, не дождавшись подтверждения, посмотрела на него внимательнее.

Потому как Винсент не давал ни одной оценки. Ни слова о том, что это значит, ни предположения, ни рекомендации. Военный, прошедший не одну войну, приезжает лично, через полгорода, чтобы сообщить мне две мелочи, о которых можно было написать в сообщении или в телефонном разговоре. А ещё старательно не говорит ни одного лишнего слова.

Я перевела взгляд на Куро.

Он смотрел на меня в ответ, и сон с него слетел полностью.

— Цубаки, — выдохнула я.

— Похоже, — сказал кот.

— Двухвостая лиса. Иллюзии, морок, водит кругами, — я потёрла лоб. — Знаете, ему даже идёт. Лис.

— Восьмой сервамп? Вы уверены? — уточнил Майер.

— Или его старший, — заметил Куро. — Разница невелика. Раз ходит внутри и не трогает никого, значит, изучает.

Я закусила губу.

Оживлённые пленные. Двое суток. И лисица, которая гуляет по туннелям и позволяет себя заметить, потому что незамеченной она гуляла бы столько, сколько ей нужно. А возможно, и гуляла.

— Они ждут его вживую, — предположила я.

Майер не ответил. Но и не возразил. Я медленно откинулась назад и посмотрела на него. Продержался он недолго. Думаю, причиной был взгляд Куро, а не мой.

— В любом случае, вы должны быть в курсе, — сказал он.

— Разумеется.

Куро сел рядом, выпрямился, и я почувствовала его взгляд.

— Это далеко? — спросила я.

— Сорок минут за город. Яблоневый сад, владение сервампа Гнева.

— Аяме, как понимаю, там сейчас нет?

— Нет.

Я посмотрела в чашку с недопитым чаем, потом на телефон с открытым расписанием сеансов, потом на Куро, который сидел рядом и уже всё для себя решил, и мне отчаянно, до злости захотелось сказать «завтра».

Оживлены. Двое суток. Завтра — это ещё сутки.

— Едем, — сказала я и встала. — Винсент, вы на машине?

— Да, мы на двух машинах.

— Замечательно, — я подхватила кошелёк и телефон. — Куро, ты слышал?

— Слышал, — вздохнул кот. — Прощай, сон в кино.

— Мы сходим.

— Ага. В другой жизни.

Майер поднялся первым и пропустил меня вперёд в дверях, и когда я проходила мимо, мне на секунду показалось, что плечи у него стали чуть свободнее.

Ехали молча.

Стёкла были затонированы так плотно, что город за ними выцвел до сумерек, и только по яркой полосе над кромкой окна можно было понять, какое снаружи солнце. Куро дремал у меня на коленях, но я чувствовала: не спит. Хвост лежал слишком ровно.

Через сорок минут дорога вышла из-под эстакад, потянулась вдоль полей, и наконец мы свернули на грунтовку.

И тут я забыла обо всём.

Сад начался внезапно. Просто вдоль дороги появились яблони: ряд за рядом, старые, с широкими кронами и тяжёлыми ветками, подпёртыми рогатинами. Между рядами лежала подстриженная трава, и по ней переливались пятна света. Пахло нагретой листвой и чем-то сладким, немного забродившим, как пахнет в саду в конце лета, когда падалицу не успевают собирать.

Машины встали у ворот, и я вышла первой.

— Огого, — вырвалось у меня.

Дом стоял в глубине: одноэтажный, длинный, из тёмного дерева, с широкой верандой и тяжёлой черепичной крышей, с загнутыми краями. Перед ним был выметен двор. Дальше, за домом, снова начинались яблони и уходили под холм, и там между стволами блестела вода.

— Живут же сервампы... — пробормотала я.

Из второй машины выбирались вампиры. Выбирались смешно: сначала из двери выезжал раскрытый чёрный зонт, потом уже под ним появлялся человек в плотном костюме и перчатках. Четверо, все под зонтами, все в тёмном, все с одинаково недовольными лицами людей, которых вытащили на солнце против воли.

Майер подошёл ко мне.

— Прошу за мной. Здесь идти минут пять.

Мы двинулись через сад.

Я не удержалась и всё-таки тронула ветку, оттянула к себе. Яблоки были ещё некрупные, бледно-красные, с восковым налётом, и от прикосновения ветка качнулась, и что-то мягко упало в траву.

— Здесь красиво, — сказала я и оглянулась на дом, на воду за холмом, на ровные ряды деревьев, уходящие в дрожащий от жары воздух. — Тут можно жить. Просто жить. Ничего больше не надо.

Куро у меня на руках промолчал.

Дверь я бы не нашла никогда. Она была между двумя старыми яблонями, в невысоком, поросшем травой бугре, и выглядела как вход в погреб. Один из вампиров открыл её и первым шагнул в темноту, складывая зонт.

Внутри было прохладно.

Лестница шла вниз, потом начался коридор, и вот с этого места стало ясно, что никакой это не погреб. Бетон, гладкий и свежий. Кабель-каналы по потолку. Лампы через каждые несколько метров, забранные решётками. Двери с колёсными затворами.

Куро спрыгнул с рук и пошёл уже человеком. Рукава голубой куртки, руки в карманах, взгляд по стенам.

— Глубоко, — заметил он.

— Два уровня, — отозвался Майер. — Мы на верхнем.

Он говорил на ходу, не оборачиваясь, и излагал ровно, по пунктам, как излагают то, что репетировали.

— Захваченные содержатся на нижнем, в дальнем зале. Расчёт следующий. За ними придут. Придут старшие подчинённые Уныния, поскольку младших он на такое не отправит. Все подходы к нижнему уровню, кроме двух, закрыты. Эти два оставлены проходимыми намеренно.

— Приглашение, — сказала я.

— Именно, — он свернул за угол. — Как только группа входит в зал, оба прохода перекрываются. После этого через систему пожаротушения подаётся святая вода. Магистраль проложена по всему нижнему уровню, форсунки установлены с шагом в два метра. Большая концентрация.

Я посмотрела на Куро. Он посмотрел на меня и ничего не сказал. Просто чуть приподнял бровь, и я поняла, что мы подумали об одном и том же, и что говорить об этом здесь, в коридоре, при подчинённых, не стоит.

— И как долго система держит подачу? — спросила я.

— Расчётно семь минут.

— А потом?

Майер не ответил, потому что мы дошли.

Коридор кончился площадкой, от неё вниз уходила ещё одна лестница, и уже оттуда, снизу, я услышала звук.

Это было похоже на шум толпы за стеной. Гул, в котором изредка выделялся отдельный голос, и не разобрать слов.

Мы спустились.

Зал был большой, с высоким потолком, залитый мертвенным светом ламп. Гулкий бетон, забранные решётками светильники, и посередине — две клетки.

Я остановилась на пороге.

Прутья были толстые, в руку, из тёмного металла, и их было много. Две клетки, метров пять на пять каждая. И в них — люди.

Не люди.

Их было десятка два, может, чуть больше. Молодые, старые, мужчины, женщины, в грязной одежде, кто-то босиком. Они сидели, лежали, стояли, и в первую секунду мне показалось, что они спят.

Потом первый поднял голову.

Он поднялся так быстро, что я не уследила за движением. Просто был на полу, а потом уже висел на прутьях, вцепившись в них обеими руками, и смотрел на меня.

И зал взорвался.

Они хлынули к решётке все сразу. Со всех углов, из обеих клеток, кто-то через головы других, кто-то по прутьям вверх. Металл загудел. Они кричали, но кричали не слова, и только через несколько секунд я начала различать в этом отдельные голоса.

— Живая!

— Маг! Маг, я чую!

— Эй! Эй, ты! Подойди! Ну подойди же!

— Одну руку! Всего лишь руку, слышишь?!

Кто-то смеялся. Кто-то выл. Одна женщина у самых прутьев говорила быстро, торопливо, почти ласково, повторяя одно и то же, и от этого тона у меня по спине пошёл холод.

Куро подошёл и встал так, чтобы оказаться между мной и клетками. Он не сказал ни слова, и его молчание было тяжелее любого комментария.

Я же стояла и смотрела.

Лица были белые, с провалившимися щеками. Губы у многих потрескались до крови, и кровь не заживала. Глаза...

Глаза были дикие.

— Они голодны, — сказала я, и голос вышел чужой.

Майер промолчал.

В левой клетке двое сцепились. А всё из-за того, что один оттеснял другого от прутьев, и второй ударил. Они покатились по полу, и я увидела, как когти вошли в чужое плечо и вышли обратно. Никто не обратил внимания. Через них перешагивали.

Они рвали друг друга, потому что мешали дотянуться до меня.

— Их кормят? — спросила я.

— Дважды в день.

— Чем.

— Обычной пищей, — Майер смотрел прямо перед собой. — Донорская кровь унылым мы не выделяем.

— Разумеется, — кивнула я. — Она дорогая, и её мало.

— И они бы её не приняли, — добавил он. — Им нужна свежая.

Я вновь кивнула и огляделась.

Бетонный мешок. Один вход, одна лестница. За моей спиной у стены стояли четверо сопровождающих вампиров Альянса. Один из них смотрел не на клетки, а на меня, и смотрел ровно на секунду дольше, чем мне бы хотелось.

«Снова. Хватит одного пореза».

Просто зацепиться рукавом за угол. Прикусить губу. Один порез — и запах пойдёт по замкнутому помещению, откуда ему некуда деться, и вот эти двадцать сойдут с ума окончательно. А потом... потом я не была уверена насчёт тех четверых у стены. Совсем не уверена, потому что сама знала, что такое голод теней.

И сюда собирались привести ев.

Куро, словно подслушал мои опасения, и бросил быстрый взор на того вампира из охраны, и тот уткнулся взглядом в пол.

Женщина у прутьев всё говорила и говорила, ласково и торопливо, и я поймала себя на том, что почти прислушалась.

Я развернулась и пошла к лестнице.

— Госпожа Симидзуки...

— Наверх, — велела я, не оборачиваясь. — На открытое пространство.

Крик за спиной поднялся с новой силой, и в нём было столько отчаяния, что у меня мурашки побежали по коже. Я взялась за перила и начала подниматься, глядя себе под ноги. Не хватало упасть и разбить колени.

— Я догоню, — сказал Куро.

Мой взгляд скользнул по его прямой спине.

— Жду на улице.