Эхо в пустоте
Время потеряло смысл. Секунды, минуты, часы — всё слилось в один сплошной, болезненный момент, который длился вечно. Тейлз не знал, сколько он пролежал на холодном полу, свернувшись калачиком, пытаясь стать меньше, незаметнее, пытаясь исчезнуть.
Его чуткие уши, всегда улавливавшие малейшие звуки мира, теперь были наполнены лишь оглушительным гулом собственной боли. Он пытался заглушить его — бился головой о пол, царапал собственные руки, но ничего не помогало. Голос Соника звучал в нём, как навязчивая мелодия, разъедая изнутри.
«Развлечение». «Игра». «Ты не заслужил милосердия».
Он вдруг понял, что дышит в такт тому свисту, той беззаботной мелодии, что всегда насвистывал Соник. Это осознание заставило его содрогнуться и резко сесть. Его желудок сжался спазмом, и его вырвало в угол комнаты. Пусто, мучительно, одной желчью.
Он с трудом поднялся на ноги, шатаясь. Его взгляд упал на доску. На паутину лжи. На улыбающееся лицо предателя. С тихим, бессильным рыком он ринулся вперёд и сорвал её со стены. Пробка треснула, фотографии разлетелись по комнате. Он рвал их, метался, топтал ногами, пытаясь уничтожить доказательства своего собственного ослепления.
Потом его взгляд упал на коробку от пиццы. На тот самый, недоеденный кусок с тройным сыром.
«…прямо как в тех старых фильмах ужасов. Жду, когда из-за угла выпрыгнет злодей с бензопилой». «Он смеётся? Спроси у него, Майлз». «Иногда злодей стоит на свету и машет ручкой».
Подсказки. Все они были подсказками. Шутками, брошенными прямо в лицо. Он был не просто развлечением. Он был зрителем в театре одного актёра, которому с наслаждением показывали пьесу о его же собственном унижении.
Ярость сменила отчаяние. Горячая, слепая, всепоглощающая ярость. Он схватил стул и с силой швырнул его в стену. Потом другой. Он крушил всё, что попадалось под руку, пытаясь выплеснуть наружу ад, бушевавший внутри.
Он остановился, тяжело дыша, опираясь руками о стол. Его тело дрожало от напряжения, мех взъерошен, перчатки порваны. Слёзы снова потекли по его морде, но на этот раз они были горькими от ярости, а не от беспомощности.
Он посмотрел на хаос, который устроил. На осколки своей прежней жизни. И вдруг его взгляд упал на один-единственный листок бумаги, который чудом уцелел под обломками доски. Это была старая, случайная фотография. Они с Соником на крыше небоскрёба после удачного завершения дела. Соник обнимал его за плечи и смеялся, а Тейлз, тогда ещё более юный, смотрел на него с безграничным обожанием и верой.
Тейлз медленно поднял фотографию. Его пальцы дрожали. Он смотрел на своё наивное лицо, на свой счастливый взгляд. И что-то в нём окончательно перемкнуло.
Боль не исчезла. Она была теперь его частью. Как шрам. Но её сменила новая, ледяная решимость.
Он прошёл в ванную и впервые за долгое время посмотрел в зеркало. Перед ним стоял не сломленный мальчик. Смотрел агент Майлз Прауэр. Его глаза, красные от слёз, горели холодным огнём. Его уши, обычно такие выразительные, были плотно прижаты к голове, придавая ему вид сосредоточенного, опасного хищника.
Он разжал кулаки и медленно снял порванные, запачканные белые перчатки. Он посмотрел на свои голые ладони, а затем швырнул перчатки в мусорное ведро. Символический жест. Больше никаких иллюзий. Больше никакой чистоты.
Он вернулся в главную комнату и начал методично, с почти маниакальной точностью, собирать всё, что осталось от его доски. Каждую фотографию, каждую записку. Он не собирался забывать. Он собирался помнить. Каждую деталь. Каждую подсказку. Каждую улыбку, которая сейчас казалась оскалом.
Он нашёл новый, чистый лист ватмана и прикрепил его к стене. В центр он приклеил ту самую фотографию со смеющимся Соником. Но теперь это была не фотография друга. Это была фотография цели.
Его голос, когда он наконец заговорил сам с собой, был тихим, низким и невероятно спокойным. В нём не осталось и тени хрипоты от слёз.
— Хорошо, Соник, — прошептал он, его взгляд был прикован к изображению улыбающегося ёжа. — Ты хотел игры? Ты получил её. Ты сказал, что ненавидишь, когда игры заканчиваются легко.
Он взял красный маркер и провёл толстую, кровавую линию от фотографии Соника к фотографии первой жертвы.
— Эта закончится трудно. Обещаю.
Где-то в городе, в роскошном пентхаусе с панорамным видом на ночные огни, Соник стоял у окна с бокалом вина. На его лице играла лёгкая, задумчивая улыбка. Он чувствовал это. Чувствовал, как тихое, покорное отчаяние сменилось на другом конце города холодным, острым, как бритва, намерением.
Он сделал глоток.
— Вот и всё, Майлз, — тихо произнёс он в тишину своей пустой квартиры. — Начинается по-настоящему интересная партия. Не разочаруй меня.
Игра изменила правила. Но игроки остались прежними. Охотник и жертва поменялись местами, но никто из них уже не знал, кто кем был на самом деле.
***
Я твой кошмар
Нам не поможет никто
Я твой кошмар
Нам не поможет никто
Я твой кошмар
Нам не поможет никто
Я твой кошмар
Нам не поможет никто
***