на грани потери счастья
После той страстной ночи Билл испугался своей потери контроля. Его собственная уязвимость, которую он показал, для него — признак слабости. Поэтому он не просто возвращается к холодности, он строит стену еще выше и толще, чтобы больше никогда не допустить такой слабины.
Она стал ещё более отстранённым и требовательным. Он начал ещё больше критиковать ее, придираться по пустякам, демонстрируя свою власть. Он будто пытался стереть ту ночь, и доказать самому себе, что она для него ничего не значит.
Ханна опустошена. После вспышки надежды и страсти она снова в ледяном аду, только теперь ей еще хуже. Она чувствует себя использованной и еще более одинокой. Она не понимает его мотивов, для нее это просто жестокость.
У нее появляется легкая тошнота по утрам, обостренное обоняние, странная усталость. Она списывает это на стресс и депрессию.
*|Роковая ссора.
— Хватит.., — ледяным тоном, глядя куда-то мимо нее — Хватит строить из себя недотрогу. Ты прекрасно знаешь, зачем ты здесь. Не пытайся претендовать на что-то большее.
—Я претендую лишь на каплю человеческого отношения! — срываясь на крик, слезы сами катятся из глаз — Ты даже зверем быть не можешь, зверь хоть защищает свою территорию, а ты просто... мучитель! Я ненавижу тебя!
Он что-то резко говорит в ответ, что-то очень жестокое и обидное. Для Ханны это последняя капля. Она, рыдая, выбегает из комнаты и запирается у себя.
Она бросается на кровать, ее тело сотрясают рыдания. И вдруг сквозь душевную боль она ощущает другую боль — острую, режущую, схваткообразную внизу живота. Она вжимается в матрас, стараясь перетерпеть, но боль не отпускает, а только нарастает.
Она инстинктивно прижимает руки к низу живота, пытаясь защитить, остановить. Но становится только хуже. От страха и боли она начинает кричать — не просто плакать, а кричать так, как никогда раньше в жизни. Это крик отчаяния, боли и ужаса перед тем, что она интуитивно понимает, но боится осознать.
За дверью слышатся испуганные голоса горничных, беготня. Дверь распахивается. На пороге — Билл. Он не просто зашёл, он ворвался. Его лицо бледное, не от гнева, а от незнакомого ей чувства — паники. Он слышал ее крики. И это был не крик истерики, а крик настоящей, физической агонии.
Он видит ее: она скручена на кровати, вся в слезах, лицо искажено гримасой боли, ее пальцы впиваются в живот.
— Ханна? Что с тобой? — голос срывается, он резко подходит к кровати
Он не спрашивает «Что ты опять устроила?». Он спрашивает «Что с тобой?». Впервые за долгое время его голос обращен к ней, а не к ее поступкам.
***
Он, не раздумывая, хватает ее на руки и бежит к машине. Он ведет как сумасшедший, нарушая все правила. Он молчит, но его сжатые белые костяшки на руле говорят больше любых слов.
В больнице ее уносят на осмотр. Билл остается в коридоре. Он не может сидеть. Он ходит взад-вперед. В его голове каша из гнева, страха и осознания, что он, возможно, перешел какую-то черту.
Выходит врач. Взгляд у него усталый и серьезный.
— Состояние стабилизировали. Угроза миновала, но...
Билл замирает. — Но?
— ...но вам нужно быть крайне осторожными. Любой стресс, любое нервное потрясение — и следующее кровотечение может закончиться выкидышем. Беременность еще небольшая, но уже не просто клеточка. Ей нужен покой. Максимальный покой. Берегите ее.
Врач уходит. А Билл застывает на месте, как громом пораженный.
Он не просто услышал диагноз. Он услышал:
1. Беременность.
2. Его ребенок.
3. Он чуть не убил своего ребенка. Своей жестокостью, своей холодностью, своей ссорой.
Это не просто новость. Это приговор всему его поведению. Это самый сильный удар, который он мог получить.
...
Он заходит в палату. Она лежит бледная, под капельницей, и смотрит в окно. Она уже все поняла и от врача.
Он останавливается у ее кровати. Он не знает, что сказать. Как извиниться за непростительное. Как начать все сначала. Как быть тем, кем ему теперь придется быть.
Он может тихо произнести всего одно слово. Ее имя. «Ханна...» — и в его голосе впервые зазвучит не холодное, а что-то сломленное, человеческое.
***
Машина к дому подъезжает медленно, аккуратно. Билл ведет так, будто везет хрустальную вазу, а не человека. Он сам выходит, обходит машину и открывает ей дверь, предлагая руку для опоры. Его движения скованные, немного неуверенные — он никогда этого не делал.
В доме его встречает не молчаливая крепость, а тихая суета. Горничные стараются быть незаметными, но в воздухе пахнет не кофе, а чем-то легким и травяным (может, мятный чай). Все понимают, что что-то изменилось.
Первые шаги заботы (немые, но красноречивые):
Он не позволяет ей подниматься самой. Он на мгновение замирает, потом, без лишних слов, аккуратно подхватывает ее на руки (как в больницу, но теперь это не порыв паники, а осознанное действие) и несет наверх. Он делает это молча, сосредоточенно, глядя прямо перед собой. Его сжатые челюсти выдают не раздражение, а предельную концентрацию — чтобы не оступиться, не сделать ей больно.
В ее комнате уже не та холодная опрятность. На прикроватной тумбочке стоит кувшин с водой, ее любимая книга (которую он, оказывается, заметил), заварочный чайник.
Он лично приносит ей поднос с едой. Это не роскошное многоблюдие, а что-то простое, теплое, диетическое: куриный бульон, сухарики, тертое яблоко. Он ставит поднос на колени и отходит к окну, делая вид, что смотрит в сад, но на самом деле краем глаза следит, ест ли она. Он не говорит «ешь» — он просто молча обеспечивает.
Вечером. Она лежит в кровати, он сидит в кресле рядом, между ними — немое перемирие. Он первый нарушает тишину. Он не смотрит на нее.
— Слушай... — голос тихий, низкий, без привычной стали — Врач сказал... нужен покой. Он замолкает, подбирая слова, будто язык для него — незнакомый инструмент. ...Если тебе что-то нужно... просто скажи.
Это не извинение. Это еще не оно. Но это — первое в его жизни предложение услуги, а не приказ. Он ставит себя в позицию не хозяина, а... слуги? защитника? Он сам еще не понимает кого.
— Мне ничего не нужно. — тихо ответила она.
Он кивает, и в его позе читается облегчение и одновременно растерянность. Что делать дальше?
И тут происходит что-то маленькое, но революционное. Он протягивает руку и осторожно кладет свою ладонь ей на живот. Он не смотрит на нее, он смотрит на свою руку. Его большая, сильная рука, привыкшая сжимать ручку кресла или стакан виски, лежит совершенно неподвижно, будто пытаясь почувствовать то, что скрыто внутри. Это жест не страсти, а благоговения, собственности нового рода и первобытной защиты.