20. Аня
– Да чтоб вас всех!
Хочется – сорваться с места, хочется броситься вниз, туда, где методично и очень деловито трамбуют в полицейский бобик двух драчливых бабуинов и…
Что сделать?
Кого выгораживать?
Кира, потому что отношения именно с ним внезапно повисли на волоске?
Попова, потому что его десятилетний сын сейчас остался один в чужой квартире посреди незнакомого города?
Спасти нервы мальчишки или в раз ставшую такой хрупкой свою привычную, дорогую мне жизнь?
Раньше думала, что решительней. А сейчас – висну, висну, висну, не в силах выбрать какой “проводочек” резать.
В итоге…
Остаюсь совсем без перспектив – в полицейскую машину следом за упаковкой драчунов, уже на пассажирское место садится старшая по дому— мать её за ногу, Эльза Нафталиновна, тьфу ты – Никодимовна. Даме семьдесят лет в обед, не в первый раз зашли, и желчность у неё такая – собачки за десять метров писаются. Вот кто значит, полицию вызвал.
Возвращаюсь с балкона в комнату, и понимаю – что еще чуть-чуть и полезу на стену. Капец же ситуация, капец! Если этих олухов на все пятнадцать суток закроют – то что за это время будет с Антоном, который сейчас там ждет отца, обещавшего через десять минут вернуться?
Я гляжу на Карамельку – она на ковре посреди гостинной сейчас женит двух динозавров. Да, любовь зла, сводит и тиранозавра с птеродактилем…
Из квартиры выхожу бочком, бочком, подхожу к двери напротив чуть ли не крадучись.
Ох, не в свое дело я лезу.
С другой стороны, есть же современная мысль, что чужих детей не бывает. И бросать в одиночестве мальчишку… Почему эта идея не должна доставлять мне дискомфорта? Потому что когда-то с его матерью я пыталась поделить внимание Попова? Так уж сколько лет прошла, я уже давно приняла мысль, что проиграла, а победительницы – так и вовсе нет в живых, хотя я разумеется этого никогда-никогда не желала…
Звоню.
Жду минут пять, чуть не подпрыгивая от беспокойства.
Звоню снова.
Почти уверовав, что звонок не работает – или сам Антон увидев меня в глазок решил не открывать, слышу лязг замка.
– Чего?
В приоткрывшуюся от косяка, насколько позволяет цепочка щель на меня сверкают обжигающим холодом два ярко-голубых глаза. Под ложечкой нехорошо свербит – уж больно напоминает мне это выражение лица ту пресловутую единственную встречу с Верой Антиповой. Ту в которую… Да обе мы вели себя как стервы. Но речь сейчас не об этом.
– Привет, – проговариваю ставшим вдруг таким неуклюжим языком, – я знаю, что тебя Антоном зовут. И ты папу ждешь, так?
– Жду, – мальчик неохотно стреляет глазами сначала слева, потом справа от моего лица, – где он?
Странное чувство – вроде тон у него недовольный и грубый, а мне… Обнять воробьенка хочется. Он ведь хорохорится, ерепенится, не от хорошей жизни ведь.
– Папе… Срочно пришлось уехать… – сочиняю на ходу.
– Зачем? – Антон в излюбленной детской манере прижимает взрослого к стенке одним прицельным вопросом. Правда, пока я хватаю воздух ртом, пытаясь быстро придумать такой ответ, чтобы ребенка кондратий от тревоги не хватил – он сам же мне и подсказывает.
– По работе?
– Да-да, по работе, – торопливо киваю, хватаясь за эту соломину, – срочное дело. Может на ночь задержаться.
Боже, какое сосредоточенно тревожное у мальчонки становится лицо.
Он оглядывается на квартиру так, будто там резко из стен полезли черные руки и прочая нечисть. Вопрос: “А как же я?” он не озвучивает, но он у него на лбу прям светится. Крупными красными буквами.
– Хочешь у нас посидеть? – предлагаю, и сама понимаю, на сколько не привлекательное это предложение. И, решив угробить его окончательно, добавляю – у нас супер-удобный диван. И мультики…
Ох уж этот взгляд исподлобья. Сообщающий мне, где сей джентельмен видел и мультики мои, и диван впридачу.
Тем удивительней мне, уже пытающейся придумать какой-нибудь годный дипломатический подкат, чтобы Антон все-таки согласился побыть у нас, лишь бы не сидеть в одиночку в пустой квартире, слышать.
– Ладно. Только я зарядку для планшета возьму.
И пусть он говорит это тоном великомученника. Пусть от души пинает дверь, явно не испытывая желания открывать её снова, суть в том что Антон действительно спустя минуту выходит на лестничную клетку в обнимку с упомянутым планшетом. Смотрит на мою дверь, как на дверь в преисподнюю. Но подбородок вздергивает хоть и обреченно, но гордо.
– Пошли!
Ущипните меня кто-нибудь. Кажется я уснула и мне снится какой-то сюр.
В мою квартиру еще никто не входил, как камикадзе на минное поле.
Зайчонок.
Настоящий зайчонок, взъерошенный, боевой, готовый чуть что – дать стрекача обратно, к незапертой двери, в свою нору. На пороге в гостинную светловолосый заяц замирает столбиком, напрягается.
Я останавливаюсь за его плечом, обреченно вздыхаю.
– Сейчас, минутку.
Вот кто меня дергал за язык и обещать ему диван? За те пять минут, что меня не было Кара, в излюбленной ей манере успела не только взгромоздить на этот самый диван коробку со своей коллекцией динозавриков, но и перевернуть её к чертовой матери, устроив на моем любимейшем месте в этой квартире филиал Парка Юрского периода.
– Мама, я играю! – возмущается Каро, заметив как я быстрыми деловитыми движениями отлавливаю среди диванных подушек чешуйчатых рептилий и отправляю их обратно в коробку.
– Может ты поиграешь в уборку динозавров? – предлагаю я.
Недавно попалась похожая серия какого-то мультика, и вот там это почему-то проканало. Видимо за счет сказочности всего действа. А моя живая, и не по годам разумная Карамель возмущенно топает ножкой.
– Неть! Не хочу!
Ладно. Зайдем с другой стороны.
– Уберешь динозавров с дивана – будем кексики печь.
– С шоколадом? – критично уточняет моя дочь. Разница есть, да. Без шоколада мы не особенно любим.
– С шоколадом, – киваю я, припоминая что запасная шоколадка у меня все-таки есть. И как она выжила после встречи с Герасимовым – ума не приложу. Наверное, потому что с нервяка я сейчас придумываю новое кровавое убийство, вместо того чтобы жрать.
Ставка на шоколадные кексы играет как надо. Ураган “Карамелина” проходится по дивану, сметая всех видимых динозавров куда придется. А невидимых отлавливаю уже я.
– Садись, – улыбаюсь я Антону, который все так же виснет молча у дверей в комнату. Бож ты мой, как он в планшет свой вцепился! Будто щитом от меня отгораживается. И к дивану подбирается осторожно, бочком, будто ожидает, что сейчас эти диванные подушки его съедят.
Жалко его безумно. Жить в колючем мире – страшно и больно. Сама знаю. Чего не знаю, так это почему он сейчас – все-таки здесь. Все-таки садится на мой диван. С видом истерзанного путника ведет взглядом по потолкам. Вздыхает и прячет взгляд в планшете. Именно, что прячет, украдкой постреливая глазами в сторону меня и Кары, уползших в сторону кухни.
Странное ощущение. Одновременно и рада, и не рада, что в свое время решила взять квартиру-студию. Самой-то интересно подглядывать за юным гостем. А вот то и дело ощущать его острый взгляд у себя на лбу…
Поначалу он наблюдает за нами украдкой, косыми взглядами исподлобья.
Но вот мы с Карамелькой достаем муку, ломаем шоколад на кусочки, топим его в ковшичке…
В какой-то момент я понимаю, что Антон уже переполз с дальнего края дивана на ближний, отложил планшет, и смотрит на нас уже… Не отрываясь. Жадно…
И даже вопреки тому, что я до бешенства зла сейчас на Попова – на усыновленного им пацана это не распостраняется. От его взгляда у меня что-то в груди ворочается.
Когда папа повесился…
Когда несколько месяцев после мы с мамой ходили ошалевшие от свалившегося на нас горя…
Когда все знакомые и приятели то и дело звали меня к себе “чтобы расшевелить” и я раз за разом оказывалась лицом к лицу с их нормальными, полными, не расколотыми семьями…
Это всегда было больно.
Но и перестать таращиться на семейные сцены было всегда чертовски сложно.
И я ни за что не забуду, как люто завидовала тогда приятельницам, подружкам, маминым подругам и их мужьям. Всем тем, кто жил нормально, счастливо, цельно… Так, что отчаянно хотелось протянуть к их картинке руку, шагнуть вперед и стать её частью…
– Ты умеешь с миксером работать? – доставая упомянутый агрегат с полки шкафа я гляжу на Антона, – он такой тяжелый, у меня руки вечно устают. Ты вроде сильный…
Маленькая лесть для маленького, но все-таки мужчины…
Работает на ура!
Антон самодовольно задирает подбородок, но с дивана соскальзывает и вперевалочку, с видом настоящего спасителя шурует к нам, пока я выливаю сливки в чашу для миксера. И пусть наш любимый с Карамелькой рецепт не предусматривает крема, но взбитыми сливками сложно испортить десерт. А мальчик откликается на мою просьбу очень охотно.
– Скорость надо повышать постепенно, – осторожно комментирую я, стоя рядом с Антоном.
Дергает плечом – знаю, мол, сам. Берется за ручку миксера, нажимает на кнопку…
Сюр продолжается. И я сама его рисую!
– Ва-а-а-а!
Абонент Карамелька теряется почти сразу же, как включается миксер.
Это хорошо, отчасти, потому что если её не отвлечь – редко получается обойтись без потерь на яичном фронте. Для рецепта яиц нужно три, но Кара любит орудовать лопаточкой, и колоть яйца самостоятельно, поэтому… Поэтому обычно редко расходуется меньше пяти.
Миксер, бодро жужжащий в руках Антона служит отличным отвлекающим фактором.
Я паркую миску с яйцами с другого края нашей узкой столешницы. Чтобы и самой потихоньку делать дела, и за Антоном и миксером присматривать.
Это, кстати, исключетельно формально – Антон с миксером справляется на ура.
А вот Карамелька – умудряется заработать заслуженный щелбан, за то, что потянулась пальчиками к быстро крутящимся шнекам.
– Больно зе! – возмущается Каро и картинно надувает губку, обещая мне грозу с дождями.
– Там больнее будет, – строго отвечаю я, а потом двигаю к себе стульчик, чтобы Каро могла перебраться поближе ко мне, – иди сюда, будем муку просеивать.
– Сеять! – Каро радостно хлопает в ладошки и мигом забывает про нанесенную ей обиду. Потому что сеять – это весело, для неё, а для меня – убираться потом придется. Потому что мука везде будет в радиусе метра?
– Вот так нормально? – Антон заговаривает со мной неуверенно и покачивает в ладонях широкую чашу со взбитыми сливками.
– Жидковато, – я покачиваю головой и киваю в сторону кухонного шкафа, – там в верхнем ящике сахарная пудра. Добавь две столовых ложки и надо взбить еще.
Рутинные простые действия – ключ к тому, как разгладить тревожные складки на мальчишеском лбу, который вообще по идее не должен быть с таким делом знаком.
Да и самой мне, когда в голове состоит задача – управлять действиями двух непридсказуемых деточек, и добиться при этом, чтобы у них вышло что-то съедобное – становится не до паники, на тему “куда бежать и что делать”. Тем более, что я совсем не понимаю, что именно могу сделать.
А вот развлечь детей получается. И Антон когда кексы наконец отправляются в духовку уже не выглядит таким уж букой, явившимся на ужин к людоедам.
Единственный казус происходит уже позже, когда до готовности кексов остается минут десять и Кара, воспользовавшись тем, что я полезла в холодильник, подлезает мне под руку и хватается за банку с консервированными вишнями.
– Ягодки для кексиков!
– Кара, ну мы же не планировали…
– Ягодки для кексиков, – требовательно повторяет моя дочь и тащит банку к столу, за которым мы колдовали над тестом.
Ну…
Вишней кексы не испортишь, да?
Тем более, что знаю я чего ради затевается вот это вот все! Ради того чтобы под шумок вытянуть из банки долю “ягодок для Карамельки” – этакий своеобразный кулинарный налог…
Все происходит ровно так, как я и думала – я ухожу к шкафчику за ситом и тарелкой, а за моей спиной сладко звякает об край банки ложка. Конечно, ложку я специально оставила. Потому что знаю, что если не оставлю – Карамелькины ручки по локоть будут в сиропе.
Чего я по настоящему не ожидаю – так это того, что моя дочь проявит удивительное великодушие к нашему гостю.
– На! – стоящая на стуле Кара разворачивается к сидящему рядом Антону, медитирующему на таймер духовки, и протягивает ему ложку с двумя добытыми из банки вишенки. По всей видимости, его она сочла достойным этой дележки. Только вот Антон…
Антон ничего такого не ожидал.
И резко дернувшись от оклика Кары он сносит на пол чашу с уже готовыми взбитыми сливками.
Посудине-то ничего, она пластиковая, а вот крем, даже при том что он густой – из-за удара все равно разлетается во все стороны мелкими сливочными брызгами.
Ох, блин! И мне достается!
Крупная сливочная капля долетает мне аж до глаза и виснет на ресницах крупным почти снежным комком.
Вдох-выдох…
Стираю с ресниц сливки, слизываю их с пальцев.
– Надо ванили добавить, – задумчиво комментирую я и обозреваю замерших от случившегося детей. Каро не особо поняла – ей просто стук упавшей чаши напугал слегка, а вот Антон – смотрит на меня огромными, темными от паники глазами.
Заяц – как есть заяц.
И тут… Звонок еще… Нетерпеливый такой, требовательный, как звонят только курьеры или взбудораженные соседи.
– Я сейчас, – предупреждаю детей, быстро оглядывая столешницу и убеждаясь что самый опасный на ней предмет – это ложка в руках Карамельки, – постарайтесь не двигаться и не растоптать сливки, окей?
– Да! – Кара дельно трясет подбородком и почти под нос Антону сует свою ложку, – На! Кушать!
Шагаю быстро, по пути вытирая руки. Надеюсь, там не Эльза Никодимовна, вернувшись из полиции притащила по души неприкаянного ребенка органы опеки. С неё станется, она и вызнает про все на свете, и гадость сделает – просто так, от души широкой.
В глазок заглядываю – не хотелось бы снова встречаться с Герасимовым, тем более что Ленкин отец еще не отзвонился о своем приезде. Да и рано ему еще. Даже сапсаны так быстро не ездят.
– Боже мой, Яков Петрович, ну я же написала, курьером отправьте.
– Курьером? – старый мастер, перед которым я настежь распахиваю дверь, морщится, будто я предложила ему зуб удалить без наркоза, – Анечка, как мог бы я доверить ваш антиквариат юноше на самокате? Нет-нет. Такие вещи должны быть переданы из рук в руки. А что? Я невовремя?
– Очень вовремя, честно говоря, – честно сознаюсь я, – у меня потерпевший владелец этой шкатулки сейчас на кухне сидит. Так что очень здорово что вы её сейчас привезли. Я хоть этот кармический долг закрою.
– Не буду вас задерживать, – улыбается мне Яков Петрович и опустив на комод сверток со шкатулкой прощально салютует мне шляпой. Да-да, шляпой! Фетровой такой, зеленой, с черным вороньим пером. Старик мне попался такой фактурный – я его уже в три детектива вписала и в четвертый пропишу.
Я возвращаюсь на кухню, держа распакованную шкатулку на вытянутых ладонях, как знак перемирия и все-такое. Хочу чтобы Антон как можно скорее её увидел и перестал расстраиваться.
Захожу и…
Замираю сама.
Кара деловито перекладывает вишенки в сито – в этом ничего удивительного. То что одну из десяти ягодок она сует себе в рот – тоже в общем-то ничего неожиданного, но надо это пресечь, а то у неё точно попа слипнется.
А вот отсутствие крема на полу, пустая салфетница, хоть лишившаяся трети содержимого, но все-таки уже вернувшаяся на столешницу миска с кремом – это сюрприз. И Антон, который смотрит на меня так отчаянно, будто вот-вот разревется.
– Эм… – от такого взгляда я даже слегка теряюсь, – спасибо, Антон. Только это было совсем необязательно, ты же в гостях у нас.
– Я не хочу, чтоб ты сердилась, – мальчик выдыхает это быстро-быстро, аж сглатывая, – и чтобы с папой из-за меня ссорилась не хочу.
Ох, блин… Вот и как тут удержаться от тяжелого вздоха? Вот и я думаю, что никак!
Рука сама по себе тянется к светлой мальчишеской макушке.
Он такой напряженный – мне ужасно хочется сделать хоть что-то, чтобы мальчишеская фигурка перестала быть такой острой и ребристой. И потому я делаю то, что вообще-то левым теткам делать не следует – треплю Антона по волосам, вздыхая.
– Спасибо, конечно, за уборку, заяц, – произношу спокойно, – это было очень кстати, Кара бы непременно весь крем по кухне разнесла. Но я на тебя и не думала сердиться. И на папу твоего из-за тебя – точно, даже не думала.
– А из-за кого ты на папу злишься? Из-за мамы моей?
Острый взгляд из-под светлой челки такой пронзительный, что можно им заколоться.
И как предательски меток оказывается этот удар. Будто в под дых попал.
– Откуда ты…
– Мама про тебя говорила.
Мда!
Вроде бы этот пацан уже вышел из наивного нежного возраста, когда сила его прозрений или заданных невпопад вопросов заставляет взрослых зависать и чувствовать вместо твердой земли под ногами зыбкую топь, но…
Наверное, дело просто в том, что я знаю, какое впечатление в свое время произвела на Веру Антипову, мать этого мальчика.
Одержимая сопливая дура…
– И что же она тебе про меня сказала? – спрашиваю… не знаю, зачем. Просто не могу удержать слова в себе.
– Что папа не хотел на ней жениться, – мальчик говорит тихо, просто и так бесконечно горько, что у меня аж живот от этого сводит, – но когда она заболела – передумал, чтобы я в детдом не попал.
Дыхание перехватывает так лихо, что я не могу найти слов, чтобы выразить весь уровень моих эмоций.
– Но зачем?
У меня в голове не укладывается, что могло побудить мать, даже смертельно больную, рассказать такое собственному ребенку.
– Мама хотела, чтобы я это тебе сказал, если папа тебя найдет, – равнодушно бросает Антон, – и что это из-за меня он тебя не искал. Она запретила.
Это равнодушие его – будто мелкие осколки стекла, что впиваются в душу. Наверное, это все проблемы трудного детства, потому что почему-то мне запомнилось, когда именно я в возрасте Антона вела себя похожим образом и строила из себя ледышку.
Каждый раз, когда нужно было спрятать самое уязвимое, самое больное место.
Я так тоже говорила маме “папа меня не любит”, когда она мазала сеткой зеленки синяки от отцовского ремня. Так, чтобы мама не догадалась как сильно мне хочется реветь от каждого звука этой мысли. Это конечно не сказать что очень её обманывало. И обычно, после таких вот вечером пару недель отец придирался ко мне поменьше. А иногда – даже тащил меня по магазинам, или учил водить.
– Ты ведь не хотел мне говорить, – тихо замечаю я. Поведение Антона было странным, непредсказуемым, резко скачущим в диапазоне от холодного игнора до таких вот самоотверженных откровений сказанных явных через силу. И толчок этот еще…
Чем сильнее я о нем думала, тем четче осознавала – Антон нарочно толкнул Попоаа на меня. Но зачем? Неужели…
– Я тебя ненавижу, – Антон отчаянно стискивает кулаки, – папа должен был любить маму. Тогда у нас было бы все правильно. Мама много плакала из-за тебя. Но… Это нечестно, что папе из-за меня плохо. И…. Пусть будешь ты, я вытерплю! Только в интернат меня не отправляй, сразу…
Все, точка, последнее слово сказано. Мальчик плотно сжимает губы, скрещивая руки на груди. Если б мог, отгородился бы от меня стеной – мол все уже сказано.
– Биньк! – веско срабатывает таймер духовки, и Кара, дельная, тут же начинает сползать со своего стульчика, чтобы проконтроливать, как испеклись её вожделенные кексики.
А я стою, оторопело, моргаю через раз.
Слова, подходящие этой дивной ситуации все никак не находятся.