10. Арсений
- Господи, Арс, что случилось?
Честно говоря, я надеялся, что пока еду домой - все последствия второго моего свидания с шокером Холеры как-то сойдут с моего лица. Я, в конце концов, даже в травмпункт заглядывал, медсестру послушал, таблеточки для снижения подскочившего давления взял. Но... Видимо, нет. Выгляжу все равно паршиво. Потому что мать смотрит на меня совершенно охреневшими глазами.
- Если нальешь воды, я скажу спасибо, - выдыхаю и наклоняюсь к ботинкам.
Мать укоризненно хмыкает, но все-таки утекает в сторону кухни. Вот только свято место пусто не бывает, особенно если это место - в прихожей, особенно, если ты впервые за несколько месяцев свалил из дома на весь день, и приехал хрен пойми когда. Пустота вопиюще требует, чтобы её кто-то аннигилировал и послужил мне немым укором, что папашам, внезапным и не очень, не хорошо так поздно шляться не пойми где.
Шерх, шерх, шерх - шуршат тапочки Антония по ламинату. И сам он - шуршит ко мне с сонным выражением лица, но убийственно решительный при этом. Никто не уйдет от вечерних обнимашек! Сказано же вам - у нас теперь традиция такая, значит, извольте соблюдать.
- Давай в постель, братец, а то прослушаешь много, - ворчу, подталкивая пацана в сторону спальни. Уже слышу оттуда хорошо поставленный голос диктора.
Боже, спасибо тебе за семимильное движение прогресса. Что бы я делал без умных колонок, которые можно настроить на чтение аудиокниг?
Мы, конечно, читаем сами. И я Антону, и Антон мне. Но слушать аудиокниги перед сном у Антония - еще одна традиция, которую блюла еще Вера.
- А, там Нильс, - бормочет Антон, не расплетая рук, которыми он обхватил меня за поясницу, - я его тыщу раз слушал. Наизусть знаю.
Зачем же ты слушаешь, если знаешь наизусть?
Я не спрашиваю, я знаю. Эту книгу они трижды перечитывали с Верой, и Антошка часто слушает её, когда скучает по матери.
- Давай, давай в кровать, - загоняю Антона в его комнату, смотрю, как он забирается под одеяло, нашариваю выключатель ночника.
Сейчас я дома - сейчас уже можно и выключить. Без меня... Без меня Антон без ночника не ложится.
На кухне мать подает наконец-то вожделенный стакан воды и замирает у плиты, скрестив руки на груди. Ну, ни дать, ни взять - один большой грандиозный знак вопроса.
- Когда ты говорил, что едешь на встречу, и попросил приехать и побыть с Антоном, я предполагала, что ты наконец-то созрел до свидания с женщиной.
- Строго говоря, не так уж ты и ошиблась, - ухмыляюсь я, откидываясь на спинку стула, - я встречался с женщиной. Даже с двумя, можешь радоваться.
Судя по выражению лица матери - мой сарказм от неё не укрылся. И она быстрее придушит меня полотенцем, чем начнет радоваться.
- Арсений... - судя по высокопарному тону, мать намерена начать новый тур головомойки на тему «когда ты уже наконец остепенишься». Она подуспокоилась после женитьбы на Вере, ввиду того, что мы все делали быстро, свято веровала в глубокую страсть, питающую этот брак. Иллюзии её продержались ровно до той поры, пока Вера ей в весьма бесцеремонной манере не обозначила истинную подоплеку наших отношений. И причин брака.
Вера тогда... Сложный это был этап. Чудовищный просто. И все у неё тогда смешалось в кучу - отчаянье, ревность, обида на меня и на несправедливую жизнь, из-за которой с каждым месяцем все меньше оставалось шансов, что она застанет взросление сына.
Маме оказалось достаточно одного только вопроса о возможных внуках, чтобы Вера взорвалась и сообщила, что эту проблему я уже решил кардинально, поленившись встречать её из роддома. Вот, мол, вам внук.
Кушайте, не обляпайтесь, других не будет - дышу на ладан.
После того "разоблачения" мать целую неделю не отвечала на мои звонки. А потом приехала знакомиться с Антоном.
Первые месяцы после похорон она стойчески держалась. Теперь то и дело опускалась до намеков, что женщина необходима мне «как мужчине». И сейчас, кажется, собиралась повторить для закрепления информации.
- У меня дочь есть, - говорю отрывисто, предвосхищая готовящийся разнос, - сегодня о ней узнал.
Лучшей защитой испокон веков было нападение.
- О! - глаза у матери становятся круглыми как блюдца. - Но как... Кто? ...Сколько ей?
- Года два с кепочкой, - говорю, а сам с новой силой переживаю вкус этого откровения, - мне о ней не сказали. А она - потрясающая. И глаза у неё твои. Прикинь. Успел разглядеть.
Сразу-то я не понял. Но было время... Покрутить в памяти те коротенькие мгновения, когда Холерина Карамелька стояла рядышком и смотрела на меня в упор. Припомнить фамильную Поповскую родинку на шейке. Отметить, что красотой и цветом волос маленькая принцесса точно удалась в мать.
- Подожди, два года дочке? - матушка хмурится, расчехляя уже свой калькулятор. - А мать её? Уж не та ли твоя студентка, из-за которой у вас с Верочкой не срослось?
Я слышу в её голосе обвинение, которого мать вслух никогда не произнесет. Ей нравилась Вера. Она смогла полюбить Антона как родного. Но принять сам факт того, что женился я на Вере без грамма чувств и только ради того, чтобы Антон не попал в детдом, она мне не простила. Я, мол, нарушаю семейную традицию! В брак нельзя без любви!
- Она.
- Ты говорил, она из города уехала. Живет где-то... - мать морщится, припоминая место.
- Приехала в Москву по личным делам, - пожимаю плечами, - эти дела касались её учебы и коснулись меня. Говорить мне о дочери она не собиралась.
- И ты это так оставишь? - сухо интересуется мать, глядя на меня с характерным таким учительским прищуром. И пусть уже несколько лет почти не работает с учениками, занимается директорскими своими вопросами, но учитель - всегда учитель. А преподаватель - всегда преподаватель. Кроме тех случаев, когда его клинит на собственной студентке.
- Оставлю? Я? - повторяю я эхом. - Ну да, ну да! И открыточку ей на свадьбу пошлю. Поздравительную.
Табличку "сарказм" можно не поднимать. В этой кухне все всё поняли.
- Значит, девочка выходит замуж? - мать аж скрещивает руки на груди. - Надо же. Какая молодец. Не то что некоторые!
Если бы счетчик Гейгера умел ощущать осуждение - он бы сейчас взорвался.
- Не начинай, - я прошу спокойно, - кто сказал, что это что-то для меня меняет?
- Я понимаю, что ты хочешь лечь в гроб холостым, чтоб полгорода баб сбежалось рыдать, что такой мужик - и никому не достался, - саркастично покачивает головой мать, - но ты мог бы подумать об Антоне. Мальчику не хватает женской заботы.
- Антону нужна его мать, - сухо перебиваю я, - её не сможет заменить чужая женщина. Да и даже если бы смогла. Умная современная особь женского пола не захочет возиться с чужим взрослым пацаном накануне подросткового возраста. А глупых мне, пожалуйста, не сватайте.
- Да, это возиться с чужими пацанами удел взрослых придурочных мужиков, - мать морщится и вздыхает, - ладно. Лучше скажи, что ты собираешься делать с девочкой? У меня есть знакомая в службе опеки...
- Мы не будем обращаться в службу опеки, - категорично покачиваю головой, - вообще, все, что связано с судами и тяжбами исключено.
Мать смотрит на меня удивленно.
Кажется, она привыкла к иным моим действиям, иным поступкам.
- Тебя не поставили в известность о рождении твоего ребенка, - каким-то образом она даже умудряется, - почему ты жалеешь эту девушку? Разве ты обязан это делать? Почему бы не рассказать ей, что ты тоже можешь действовать по-плохому?
Два вдоха, три выдоха...
Внутри моих легких растекается кипятком кислота.
Почему я её жалею?
Может быть, я жалею себя?
Не "может быть", а так и есть. Еще как жалею. Нещадно щажу, стараясь избегать самой острой мысли.
Этот острый угол я огибал старательно и упорно, просто потому что не был готов пробовать эту мысль на вкус. Потому что точно знал - она отравит весь вкус от открытия сегодняшнего дня. Хотя, да что там дня - это открытие последних лет.
Аня Иванова родила от меня дочку. И ненавидит за то, что я пытался этому рождению помешать.
- Ты ведь ничего про неё не знаешь, - проговариваю, встречая вопрошающий мамин взгляд, - и про меня с ней - ничего, кроме того, что наговорила тебе Вера.
- Ну, ты ведь говорить не хочешь, - во взгляде матери сквозит недовольство, - только подтвердил, что действительно крутил роман со своей студенткой. Каким образом она оказалась в твоей постели - ты не каялся. Можно подумать, в моих глазах ты можешь упасть ниже после одной только этой новости.
Я - нет. А вот мнение о Холере мне портить не хотелось, даже при том, что матери не грозило с ней познакомиться. И проговаривать, чем зарабатывала моя любовница, как сам готов был каждое воскресенье проводить в том дешевом стрип-клубе только ради её выступления...
- Наши отношения можно назвать романом, только если очень сильно покривить душой, - замечаю скептично, - а если этого не делать, с этой девочкой я уже достаточно вел себя как мудак. Усугублять это дело еще и судебным иском у меня нет ни малейшего желания.
Мать смотрит на меня своим любимым испытующим долгим взглядом. От такого взгляда девятиклассники обычно вытряхивают из карманов сигареты. Какое счастье, что я не девятиклассник.
- Делай, как знаешь, - наконец покачивает головой она, - но учти, что я очень хочу до Нового года познакомиться с внучкой.
- Какая ты терпеливая, - восхищаюсь искренне, - лично я не намерен ждать больше чем до конца месяца.
- Не намерен он, - мама ворчит уже по дороге к гостевой спальне, - ты без исков собираешься дела решать. Тут уж тебе не на свои хотелки придется полагаться.
- Спокойной ночи, - я говорю чуть громче, чтобы она услышала, а Антоний из-за двери в спальне - нет.
Вместе с уединением приходит тишина. И усталость. И медленно расползается в душе глухая беспросветная какая-то тоска.
Потому что так просто думать об оставшейся в прошлом девчонке как о легкомысленной стрекозе. Помахала крылышками у моего огня, улетела к другому. В это было легко верить.
Только легкомысленная стрекоза такими глазами на покинутого муравья не смотрит. И стрекозинку свою маленькую, потрясающую, не прячет от его глаз, будто он её отнять может. Отнять, навредить, заставить исчезнуть!
Она вела себя как волчица, оттаскивающая неразумного волчонка подальше от тяжелых медвежьих лап. И шокер её - почти то же самое, что оскаленные враждебно зубы и предупреждающий бесцеремонный укус.
Не подходи - щадить не буду.
Холера всегда потом и кровью стояла за тех, кого любит. И я в её глазах сейчас - не особенно лучше её братца, того самого, что её мать довел до инсульта, а потом - и до комы.
Только...
Только я же все равно не оставлю её в покое. Это ясно как день. Оставлять её за скобками все это время было относительно просто. Сам себе твердил, как кретин последний, что ничего-то нас не связывает. Ничего-ничего.
А ведь связывало. И ниточка эта связующая сейчас натянута и дрожит. И можно - не тянуть Холеру обратно. Тем более, что она и не потянется. Но почему бы для начала не взяться за эту нить?
На самом деле примерный план действий я для себя набросал, еще когда сидел в машине. Все было просто, очевидно, элементарно - в теории. А на практике...
А на практике происходит забавное совпадение. Пока я ищу телефон, паркуюсь бедром на подоконнике и набираю номер Васнецова, во двор на голубом каком-то ведре вылезает Краснова. Я вижу с четвертого этажа. Вылезает, задирает голову вверх и начинает высматривать что-то. Я салютую ей из распахнутого окна лоджии, а потом - неохотно тащусь на улицу под череду гудков, отдающих в ухо.
Надеюсь, она привезла журнал, а не приехала повторить сегодняшний эпизод нытья в мою жилетку.
- Я через десять минут перезвоню.
- Надеюсь, с хорошими новостями?
Я делаю вид, что не расслышал последнего вопроса и сбрасываю звонок Васнецова.
Думаю, некоторые плохие новости он вполне готов услышать. Но у меня же не только они за пазухой лежат.
Моя СМС явно успевает долететь до Красновой, прежде чем она подойдет к домофону - я этому рад, мне не хотелось будить Антона.
Да и вдохнуть пару глотков свежего воздуха тоже хотелось. День выдался жаркий. Во всех смыслах этого слова.
- Ну что, съела тебя Иванова? - спрашиваю насмешливо, а Елена бросает на меня хмурый взгляд исподлобья: ну видишь, не съела. И даже шокером выгреб я, а не ты. - И стоило так переживать?
Она коротко дергает плечом - не знаю, мол, стоило ли! А потом протягивает мне журнал. Я проверяю подписи - стоят во всех нужных местах. Ну, хотя бы...
- Улыбнитесь, Арсений Сергеевич.
Я вскидываю голову, и дурацкой уткой покрякивает камера на Красновском телефоне.
- Отлично вышли, - комментирует паршивка и утыкается в телефон, что-то на нем клацая.
- А ну-ка...
Краснова очень запоздало реагирует на мое приближение. И когда я перехватываю смартфон из её ладоней - офигевает настолько, что даже внятного сопротивления не дает.
И я успеваю рассмотреть на экране и свою фотографию, и ехидную приписочку «абонент Попов живой и почти не покоцанный, можете не волноваться».
А потом... «Абонент Анютка набирает сообщение...»
Теперь моя очередь неметь и торопеть. Так, что Краснова, опомнившись, отжимает у меня свой же смартфон.
- Вы вообще обурели, Арсений Сергеевич! Скажите спасибо, что у меня шокера нет!
- А ты заведи, - произношу через силу, сглатывая сухость во рту, - заведи, Краснова. Придурков хватает.
- У вас спросить забыла.
Она ворчит, но я вздрагиваю не от её слов и изобличений, я вздрагиваю от короткого посвистывания - популярного сигнала о пришедшем сообщении.
- Что она ответила? - вырывается у меня из груди, пока Краснова, сведя брови, изучает свой телефон так пристально, будто уверена - я его не пальцами потрогал, а ногами походил.
- «Какая жалость!» ответила, - Краснова бросает на меня очередной свой недовольный взгляд и все-таки решает припомнить про совесть, - да просто «Спасибо» она написала. Что еще-то она может написать. Я всего лишь её просьбу выполнила. Убедилась, что вы живы и шевелитесь.
Ох уж эти девочки.
Она ведь даже не подозревает, какая мощная буря сейчас у меня в душе зашумела.
Её просьба! Личная!
То есть, конечно, есть вариант, что она просто побеспокоилась, по-человечески, но как же приятно думать, что какие-то обрывки нашей с ней связи все еще живы.
Да, это всего лишь мои мысли, мои желания. Они не становятся реальностью, они просто даруют мне хоть и легкое, но все же - ощутимое облегчение моих эмоций.
Краснова не задерживается. Скомкано прощается, прыгает в машину и торопливо выруливает из дома на проспект.
И я - остаюсь один, совсем, только мои впечатления от последних суток прыгают в моей голове за партой в пустом классе и просят дать им ответ.
Вот только перед смертью не надышишься, перед диетой - не нажрешься. И разбираться с Васнецовым мне надо сейчас.
- Я завезу тебе журнал завтра, Егор Васильевич, - сообщаю я, как только господин товарищ и.о.ректора соизволяет взять трубку.
- С подписью? - похоронно уточняет Егор. Он всегда очень хорошо понимал, в какую сторону клонит ветер.
- С подписью, - подтверждаю.
- Чтоб тебя! И Иванову тоже - чтоб её!
- Это не все мои новости на сегодня.
- Есть что-то еще более грандиозное, чем потеря перспективной студентки и тех дотаций, которые мы могли с ней вместе получить?
- Может быть, чуть менее, но грандиозное, - спокойно откликаюсь, - я увольняюсь, Егор Васильевич!
Первые впечатления Васнецова - такие яркие, что я благословляю небеса, что вышел на улицу. Родительских прав должны лишать уже за то, что ты решил остаться в одной квартире с ребенком и слушать вот это!
Васнецов договаривает мысль до конца, выдыхает, кажется, даже водички глотнул, после такой-то пламенной речи.
- Ты все понял, куда тебе надо запихнуть этот весь твой бред? - продышавшись интересуется он, и в голосе его чувствуется острое желание снять с моей черепушки скальп.
- Понял, - откликаюсь, без перерыва крутя на пальце кольцо автомобильного брелока, - только я не брежу, Егор. И запихивать себе ничего не буду. Я решил уволиться и не собираюсь менять это решений. У тебя два месяца до сентября есть, чтобы выбрать нового декана.
- Да ну! - саркастично комментирует мой пока еще друг эту мысль. - А кого, не подскажешь? Невзорова? Крымского? Астахову, прости господи?
Он, конечно, проверяет меня на прочность, пытается вызвать на диалог. Потому что вслух обозначать, что мою должность может занять кто-то из моих подчиненных - почти то же самое, что лапать за грудь красотку при её ревнивом муже.
Про то, что Васнецов - тот еще хрен с горы, мы говорить не будем. Оно и так понятно. И знает он, что работа в университете - она всегда была для души и амбиций, нравилось мне озарять темные головушки будущих строителей искрами знаний. И МСТУ мне нравился, сам в нем учился, еще до объединения. И ни за что бы его не бросил, слишком привязан.
Но сейчас на кону двухлетняя девчушка с глазами моей матери.
Которую я никогда не увижу, если останусь в Москве.
- Ставь Крымского. Он хоть и молодой да ранний, но компенсирует отсутствие опыта мозгами и инициативностью, - произношу, заставляя себя звучать спокойно.
- Он все развалит нахрен своими прожектами.
- Между прочим, это от его проектов у нас семьдесят процентов грантов было получено в прошлом году. С его подачи студенческий совет действительно что-то делать начал. Матвей справится.
С той стороны трубки замолкают. Васнецов удивлен, не может не быть удивлен, сам знает, что вот такая внезапная спонтанность - она мне не свойственна. Ну почти. Когда жизнь припирает меня к стенке, я готов на отчаянные решения. Даже на совершенно бредовые.
- Тебе предложили другую зарплату? Выше? Насколько? Ты ведь знаешь, что это обсуждаемо.
Знаю, знаю. Только я сейчас соглашусь на место учителя геометрии, лишь бы было не в Москве, а в Питере.
- Мы с Антонием решили сменить обстановку. Переезжаем.
- Не в Питер ли случайно? - в голосе Васнецова слышится ирония. Кажется, он подозревает, что я все-таки сорвался. Конечно, сколько коньяка вместе выпито, сколько костей заклятой моей Холере перемыто...
- Случайно в Питер, - хочу сказать равнодушно, получается по-мальчишески, с вызовом, - а что, это имеет какое-то принципиальное значение?
Хмыкает Васнецов так красноречиво, что в его уме, разумеется, присяжные уже определили мотив моего преступления.
Только...
Я ведь три года держался.
Неужели он и вправду думает, что я могу сорваться вот так просто?
- Позволено ли мне узнать причины этого твоего внезапного переезда? - покашливает Васнецов, явно пряча в кашле вербальный аналог фейспалма.
Это даже бесит.
- С чего бы, шеф? - насмешливо уточняю я. - Разве это является компентенцией начальства?
Даже если бы я сорвался из-за Холеры - что-то когда Васнецов поссорился с женой и она взяла чемодан и сына и уехала в отпуск в Сочи без него - этот рабочий конь и суток не пропахал, хотя именно отмена отпуска и стала причиной ссоры. Сел за баранку и уехал. Вернулся через три недели. И все три недели к телефону не подходил.
- Мне кажется, это является компетенцией друзей, Арс, - невозмутимо отбривает Егор, - и если я не прав, и мы с тобой не можем именоваться этим громким словом, то конечно, ты можешь промолчать.
Мне в глаза с темного вечернего неба смотрят три ярких звезды. Если чуть-чуть поднапрячь фантазию, я могу представить, что эти звезды светят со дна глазок маленькой хитрющей Карамельки.
Которая меня не знает.
И этого чертового Холериного женишка она через пару лет будет называть папой. Может быть, даже и не заподозрит, что он не имеет к её рождению никакого отношения.
И можно было бы оставить все как есть, но...
От этих мыслей почти трясет.
Не могу это принять.
И говорить это, делиться историей о моей неожиданно обретенной дочери я не хочу, мне жалко, даже с другом я не хочу сейчас это делить. Вот разберусь с этой историей, найду общий язык с Холерой, познакомлюсь, сближусь с малышкой, научится она меня хоть дядей для начала называть - тогда и будет время для разговоров.
- Я давно планировал, - беззастенчиво вру, - а тут удачный проект предложили.
- Настолько давно планировал, что ни разу и словом не обмолвился? - саркастично комментирует Егор.
- Сглазить не хотел.
- Ах, ты еще и суеверный, - ехидства в голосе Егора становится в два раза больше, - как много я о тебе не знаю, дружище!
- Во сколько я могу приехать завтра, чтобы ты подписал мое заявление?
Егор скептически молчит, явно не испытывая ни малейшего желания отвечать мне на этот вопрос.
- Приезжай с утра, - наконец произносит он, - разберемся с этим вопросом в сжатые сроки. Отпущу тебя без отработки, леший с тобой. Если уж так приспичило, что ты срываешься с места, значит, сильно тебя припекло.
- Ты даже не представляешь насколько...
- Арс?
- М? - спрашиваю находя взглядом собственное светящееся окошко.
- Я уже понял, что отговорить тебя не получится. И что объясняться ты не хочешь. Но все-таки, может, тебе помощь нужна?
Первым делом хочу его послать.
И вторым, честно говоря, тоже.
Потому что, ну чем он мне поможет, чемоданы перевезти? Квартиру сдать? Школу новую Антонию найти, и мне работу заодно?
Ночь плохо на меня влияет, подтормаживаю.
Когда яркая зарница гениальной мысли освещает сумрачную мою головушку, хочется орать от досады, что не озарило меня раньше.
- Вообще-то есть просьба, - неторопливо и в то же время настойчиво проговариваю я, - насчет человека на мое место. Хорошая рекомендация.
- Я чувствую подвох, - насмешливо комментирует Васнецов.
- И не зря, - откликаюсь я и называю фамилию.
Реакция на неё вызывает у Васнецова почти ту же яркую реакцию, что и новость о моем увольнении.
- Да брось, специалист-то он хороший, - возражаю я.
- Он-то хороший. А ты - Иуда, Попов, - мрачно комментирует Васнецов и швыряет трубку.
Что ж...
Вот и посмотрим, насколько он мне друг.
В конце концов, если он не охмурит декана строительного факультета СПАТУ - то как мне занимать его место?
А если удастся - о, это будет достойная месть для Холеры. И не исключено, что приговор для меня. Потому что я... Уже отвык находиться к ней так близко!