Эпилог
Лондон.
3 года спустя.
В дождливом Лондоне все причастные к искусству ждали этого дня: последняя суббота мая, в которую пройдёт открытый аукцион известных картин. Съезжались видные писатели, художники да и просто состоятельные люди с желанием приобрести новый элемент роскоши себе домой.
Мэри Гилберт за последние года очень выросла в своей профессиональной деятельности и с гордостью может заявить, что теперь и ее творения выставляются на аукцион.
Шумный зал был переполнен людьми, которые едва ли не всучивали пачки денег организаторам, лишь бы обогнать приятеля и приобрести картину дороже. Таким образом ушли четыре полотна других художников, пока очередь не дошла до ценного холста авторства Гилберт. Услышав заветное: «Продано» и стук молоточком, зал аплодировал. Мэри была приглашена на сцену из-за кулис в конце, когда аукционер объявил:
– Правообладателем картины авторства Мэри Гилберт «Город, изменивший все» становится Том МакКензи! Лот ушёл по рекордной цене в пять тысяч фунтов.
Гилберт стоит на сцене, натянуто улыбается, а ножки пошатываются, картинка плывет перед глазами, и кружится голова. Она не видела его три года, с момента, как в «городе, изменившим все», светлом номере отеля Монти Палас, они попрощались, думая, что навсегда.
А сейчас тот, кто несколько лет назад безвозвратно разбил ее крохотное, еле бившееся сердце, крепко жмёт ей руку – моля одним взглядом: «Прости меня, пожалуйста» – при пристальном взоре нескольких десятков глаз.
Он возмужал ещё сильнее: плечи – шире, фигура – рельефнее. Но все такие же прекрасные серые глаза, в которых Мэри, тогда в Париже, обнаружила точно битый хрусталь, о который больно порезалась и получила душевный шрам.
О Томе МакКензи не было слышно все эти годы, но в настоящее время он вновь стоит перед Мэри в пустом зале, ранее поручив своему помощнику доставить холст с изображением их прекрасного города в его новую квартиру. Таким они запомнили его вдвоём. Мимолётным, как и вспыхнувшая искра между ними.
– Мэри, я не знаю, с чего начать. Наверно, с главного, – он достаёт из внутренного кармана своего чёрного пиджака потемневшую от времени бумагу. Разворачивает, и тихие горошинки слёз спускаются по ее щеке двумя каплями от увиденного, от разрушительного эффекта дежавю. Все-таки слабость сдаётся перед сильными чувствами. – Помнишь? – горько хмыкает, показывая набросок из того хмельного вечера. – Я разгадал, почему ты так дорожила своим альбомом, почему тогда зарисовала меня. Лимонный сок. Надпись написана невидимыми чернилами. Я светил. Прочитал. – отрывисто говорит, волнуясь, желая выложить все, что хотел так долго сказать. – В твоём альбоме есть скрытые послания для каждого и тебе необязательно, чтобы их прочитали. Я же сделал это случайно. Ты хотела меня понять, хотела узнать лучше, а я, полный идиот, ничего не осознавал.
Мэри смотрит стеклянными – но уже от слез, а не от наслаждения – глазами и ощущает, как крошится привычная жизнь, выворачивается душа наизнанку. Не слышится ее внутренний крик, хруст белых надломившихся крыльев за спиной.
– Чего же ты, глупышка, тогда не сказала мне правду? Почему боялась? – Том стирает с ее щеки округлившуюся мучительную слезу, сам умирая в мире от этих ран. – Я слишком поздно понял, как ты мне нужна. Буду вымаливать твоё прощение...
– Том... – только и может это шепнуть, дрожащей рукой потянувшись к его лицу, но одёргивает себя, когда он сглатывает ком в горле и прикрывает глаза. – На прощание ты мне сказал, что чувствуешь ко мне благодарность. А я не смогла признаться, что за те невероятные часы привязалась к тебе. Ещё ты просил «не подходить к нему» и за мою помощь с картиной обронил: «Буду должен».... – обрывает слова.
МакКензи стискивает челюсти, чтобы хоть чуть-чуть ослабить режущую боль в горле.
– Том, – Мэри очень легко, почти воздушно, пальцами касается его руки, не убирая пристального заплаканного взгляда с его глаз. – После твоего ухода я «подошла» и теперь два года счастлива в браке, правда. Переехала в Мадрид, занимаюсь любимым делом. Сейчас я к тебе ощущаю невероятную благодарность за опыт, а твой «долг» передо мной – быть счастливым. И тогда я буду спокойна.
Как похоронный звон.
Она хотела, чтобы он был счастлив.
И уехала из его страны,
Исчезла из его жизни.