День 3. «Что скажут чувства?»
«А с ним ведь не надо ни Парижа,
ни Мулен Ружа»
Раз...
Таящая сигарета передаётся из рук в руки. Затягивается сначала лежащая на груди Тома Мэри, пепел смахивает на пол. Он следующий тянет расслабляющий дым в легкие и выдыхает кумар в потолок. Теперь у двоих недругов нет того самого непреодолимого стремления прикоснуться друг к другу через призму близости. Они прочитали тела и оставляют «книгу» открытой, с первого взгляда больше и ненужной вовсе. Получили страсть, разврат, отметки на теле, искусали везде, где можно и нельзя. Вкусили запретный плод.
А что теперь? Что будет после мощной разрядки, после того, как пала недоступная крепость?
Два...
– Ты когда уезжаешь? – непривычно спокойно интересуется МакКензи и встаёт с постели с первыми рассветными лучами.
– Сегодня последний день, – глухо отзывается, прикрывает обнаженное тело белоснежным одеялом. – Я хочу написать крайнее полотно здесь. Вечером буду возвращаться. А ты?
Том накидывает брюки, чёрную рубашку и, застегивая пуговицы, бросает взгляд на дверной проем, ведущий на балкон, в котором виднеется кусочек Эйфелевой башни в желтых солнечных лучах.
– Тоже. Ты, кстати, отлично скопировала оригинал картины. Буду должен, – нагибается к ней, растрёпанной, со спутанными волнистыми волосами, и нежно целует в губы, мягко сжимает двумя пальцами ее подбородок. Прям как часами ранее. До дури дико от резкой смены контрастов в их взаимоотношениях. – Заметила, как атмосфера города влияет на всех, кто здесь бывает?
Она растерянным взглядом проводит МакКензи, ищущего глазами свой ремень на полу.
– В каком смысле «атмосфера влияет»?
Обнаружив и подняв с пола ремень, он вдевает его в петли брюк и застегивает пряжку.
– В прямом. Париж разрешает пошалить. Лондон не такой. Мы сейчас вернёмся и по новой начнутся дела, проблемы, бизнес, обязательства.
И не врет: дела МакКензи после своеобразной услуги Гилберт пошли в гору. Особенно, когда сделка едва висела на волоске. Оттого и раздражённый скитался, когда все не в руку шло. Не самое чистое дело – продавать точную копию картин под видом подлинных.
– Том... – зовет по имени и вздрагивает. Мурашки дорожкой бегут по затылку. – Что ты чувствуешь ко мне? – голос выдаёт мелкие пылинки надежды.
Он неприлично долго думает, вероятно, пытается себе открыть душу. В уголках ее глаз от томного ожидания скапливаются слезинки, но она никогда не покажет свою слабость.
– Благодарность. – Он подсаживается к ней и рукой точно крылом приобнимает за плечи. – На одного злейшего врага у меня стало меньше, – и дразнящим движением пальца проводит по ее кончику носа. – А ты?... Только не говори, что успела привязаться за несколько часов?
Мэри накрывает защитная реакция вроде нервного смешка, и она склоняет голову, отрицательно мотает ею.
– Нет... Нет.. Конечно нет.
Том легко прихватывает ее подбородок и, повернув лицо к себе, как бы на прощание продолжительно и ненасытно целует, покусывает ее нижнюю губу. Пытка для нее, которую хотелось поставить на повтор.
Три...
Они попрощались, больше не сказав ни слова, в маленьком номере отеля, где солнце опустило свои лучи на разбросанные кисти и палитру – свидетелей той страстной ночи.
Прочный чистый лёд и неземной огонь. Они такие разные.
А с ним ведь не надо ни Парижа, ни Мулен Ружа. С ним – сиди и жди, когда же будет тишь да гладь? Он не мужчина, а биологическое оружие. С ним – не жить, а разве что медленно погибать.