Святая невинность

Чонгук понял, что попытка изменить мнение девушки относительно его сексуальной направленности не увенчалась успехом.

Дженни стала замкнутой и осмотрительной, от прежней раскованности не осталось и следа. Она больше не разваливалась на софе в ночной рубашке, читая журналы. Исчезли спонтанные улыбки и восторженные рассказы обо всем показавшемся ей безумно интересным.

Стив Купер однозначно отошел на второй план, но на смену ему пришли Кайлы, Адамсы и Камероны. Настали дни, когда ее присутствие в доме ограничилось просто ночевками и необходимой личной гигиеной. Они не садились вместе за стол, с тех пор как двенадцать дней назад его угораздило поцеловать девушку в прачечной. А единственным, что она говорила, когда они сталкивались друг с другом, была фраза: «О, привет, я уже ухожу».

Чонгук убеждал себя, что ему наплевать. У него хватало забот и без того, чтобы еще думать, чем там занимается Дженни. Сегодня состоялась генеральная встреча в агентстве, на которой потребовалось его присутствие, поскольку Джису снова улетела в Лондон. Затем позвонил его юрист и сообщил, что парочка, продающая недвижимость, на которую Чонгук положил глаз, решила развестись и одна из сторон вроде бы отказывалась продавать дом. И для завершения картины его восемнадцатимесячный контракт с одним сетевиком находился под угрозой. Накануне подписания договора на создание программы «Стиль жизни» Чонгук обнаружил, что менеджер сети намерен взять под свой контроль не только прием на работу персонала, но и вообще все производство программы.

Нет уж, увольте, решил он, заходя в темный дом после очередного бесполезного ужина с сетевиком, только полуголой, будоражащей его гормоны Дженни ему и не хватало для полного счастья.

Сначала Чонгук собирался прямиком направиться в спальню, но, подумав немного, остановился на баночке пива и просмотре ночного спортивного шоу по телевизору. Часом позже, когда Чонгук подошел к двери прачечной, чтобы проверить, заперта ли она, он заметил одинокую фигурку, сидящую на заднем дворике.

— Дженни, это ты?

В куртке и джинсах она сидела на земле, обхватив руками колени, а прибрежный ветер трепал ее черные волосы, откидывая их с лица.

— Ты чего сидишь тут в темноте, здесь ведь можно зажечь свет, вот так, — сказал он, поворачивая выключатель. — Тебе повезло, что я не успел запереть дверь.

Ему показалось, будто Дженни пожала плечами, но это могла быть и простая дрожь. Глядя в сторону пляжа, она ответила:

— Не волнуйся. Я за собой закрою.

Девушка явно давала понять, что хочет побыть одна, но Чонгук сделал вид, что ничего не заметил.

— Но почему, скажи на милость, ты сидишь здесь, в полном одиночестве? — спросил он.

— Думаю.

Односложный, безжизненный ответ, определенно наполненный болью.

Невольно ощутив, что девушке нужна поддержка, Чонгук присел рядом на земляную площадку. Джен никак не отреагировала, поэтому ему ничего не оставалось делать, как только присоединиться к ее молчаливому созерцанию горизонта.

Просидев так минут пять, Чонгук начал испытывать отвращение к своему пафосному жесту и решил, что пора убираться отсюда. Но стоило ему подняться на ноги, он услышал слабый голосок девушки:

— Я так надеялась, что она меня простила… Думала, со временем она успокоится и… и поймет: я вовсе не пыталась отвергнуть ее образ жизни, просто хотела пойти своей дорогой.

— Ты говоришь о своей сестре… — Его голос потерял обычную уверенность. Он боялся спугнуть девушку каким-нибудь неосторожно сказанным словом и заставить ее снова уйти в себя.

— Она ненавидит меня, Чонгук, — прошептала та. — А ведь, кроме нее, у меня никого нет. У нас не осталось других родственников, родители давно умерли, а Вера… не хочет иметь со мной… ничего общего… — Ее голос перешел в сдавленные рыдания.

Чонгук не мог вспомнить, прижал ли он ее к своей груди, желая успокоить, или она сама прильнула к нему, но это уже не имело значения. Главное, он крепко обнимал Джонни и молился, чтобы Бог наделил его способностью исцелить ее неизбывное горе.

— Я писала ей каждый день, хотела все объяснить. — Слезы, бегущие ручьями, мешали ей говорить. — Даже когда надежды на ответ уже не оставалось, все равно продолжала писать… А сегодня… сегодня у нее день рождения, и я… я позвонила ей, чтобы… поздравить… и… и…

— Тише, родная, тише. — Чонгук нежно убаюкивал девушку, слегка поглаживая по голове. — Успокойся…

Он почувствовал, как Джен качает головой, зарывшись в его грудь.

— Я думала, что все… наладится. Но ничего не вышло… Вера никогда меня не простит, никогда…

Чонгук, конечно, не знал всех подробностей, приведших сестер к такому разрыву, но одно знал наверняка: Вера отказалась от Джен, когда та больше всего нуждалась в поддержке и была особенно ранима. Хотя, в этом-то и заключалась основная проблема: доверчивое сердечко Джен навсегда останется ранимым, будет ей двадцать два года или девяносто два.

Они просидели так неопределенное количество времени. Чонгук просто обнимал ее, что-то нашептывал и даже произносил какие-то банальные фразы, не требующие ответа. Теми же самыми словами многие годы назад он утешал Джису, но как тогда, так и сейчас они не могли заглушить его собственную боль переживания за них. Большинство мужчин раздражают женские слезы, а Чонгук, наоборот, не мог оставаться к ним равнодушным.

Когда рыдания перешли в икоту, Дженни снова обрела способность говорить:

— Мне казалось, что если бы не родители, то мы с Верой могли бы вдоволь смеяться и радоваться, как настоящие сестры, ходить в кино или путешествовать на каникулах… Прошло время, но ничего не изменилось. За исключением того, что Вера начала мной командовать. Учить меня вместо родителей, что хорошо, а что плохо и как следует думать… Тогда я поняла: если не сумею за себя постоять, то навсегда упущу возможность начать нормальную жизнь. Мне хотелось быть похожей на своих сверстниц, красиво одеваться и встречаться с парнями… Поэтому во время рождественских каникул, когда один мальчик из моего класса начал поглядывать на меня всякий раз, как приходил в магазин, я не игнорировала его… — Здесь она остановилась и перевела дыхание. — Мы начали встречаться каждый день, во время обеденного перерыва, в отгороженной специально для обеда комнате. Однажды он осмелился меня поцеловать, и я не стала сопротивляться. Никто раньше не целовал меня, даже родители.

Чонгука поразили ее слова. Господи, какими же черствыми людьми должны были быть ее родители, если они ни разу не поцеловали своего ребенка!

— На самом деле это был всего лишь по-детски невинный поцелуй, — продолжала Джен. — Но мне хорошо запомнилось то, что случилось потом. С дикими воплями Вера ворвалась в комнату и, угрожая вызвать полицию, если он еще раз приблизится ко мне, волоком втащила меня в магазин. Последующие три дня она заговаривала со мной только для того, чтобы процитировать Писание и в сотый раз прочитать лекцию о грешной плоти. — Джен вздохнула. — А затем она отвезла меня в Брисбен и записала в школу-интернат.

Чонгук воздержался от комментария, что разлука с сестрой пошла Джен на пользу.

— Когда я окончила школу и вернулась домой, я точно знала, что не смогу жить как Вера. Пыталась объяснить ей, что чувствовала, но она не хотела слушать и твердила лишь одно: тщеславие и эгоизм греховны, а мой долг перед Богом и семьей — работать в магазине. И тогда я твердо решила уехать, как только удастся скопить достаточно денег… Потом я встретила Эндрю.

Дженни замолчала. И от ее глубокого вздоха Чонгук почувствовал, как нежная волна прокатилась по его телу.

— Он был торговым представителем в тракторной компании и имел здесь квартиру, где мог остановиться, когда приезжал в командировку. Знаю, Эндрю держал меня за дурочку, но я понятия не имела, что он был еще и женат. До тех пор, пока его жена с сыном не появились на пороге, когда Эндрю в очередной раз уехал.

Гнев наполнил все существо Чонгука. Слово «негодяй», с шипением вырвавшееся через его стиснутые зубы, было недостаточно грубым эпитетом для такого мерзавца.

— Не знаю, страдала я больше из-за разбитого сердца или из-за пережитого унижения, но все-таки вернулась домой, надеясь, что Вера меня примет и поймет. — Дженни зло усмехнулась. — Надо же было быть настолько глупой.

— Это совсем не глупо — ждать, что люди, которых ты любишь, ответят тебе тем же, — проговорил Чонгук, с трудом подбирая слова.

— Звучит как-то по-дурацки, — уныло сказала она, — но я знаю, что не совершаю преступления, желая быть счастливой и стараясь найти свое место в жизни, если это не приносит вред другим, разумеется.

Может, я эгоистична и думаю только о себе, Чонгук, но я отказываюсь винить себя за то, что стремлюсь к достижению своей мечты.

— Дженни, дорогая, — нежно произнес Чонгук, — никогда не вини себя… Поверь, ты заслужила счастье, как никто другой.

— Гук… — раздался ее голос после небольшой паузы.

Да?

— Поцелуешь меня?

Чонгук уставился на девушку:

— Поцеловать тебя?

Она кивнула. Причем выглядела так спокойно и непринужденно, как будто только что попросила чашечку чая, а он лишь поинтересовался, добавить ли ей молока.

— Но… почему? — задал Чонгук дурацкий вопрос и тут же подумал, что они, наверно, оба сошли с ума.

— Потому что в прошлый раз я тебя разозлила. А потом ты разозлил меня, понимаешь? С тех пор я все время думаю, а как бы это было, если бы мы не разозлили друг друга.

Чонгуку срочно потребовались дыхательные упражнения, когда он почувствовал, что тонет в бирюзовом океане ее глаз. Он сделал пару контролируемых вдохов и выдохов и сказал:

— Это был бы… самый горячий… и самый страстный поцелуй, Джен. Я целовал бы тебя намного дольше, чем ты можешь себе представить… И никто не в силах был бы нас остановить.

— Я поняла… — Ее взгляд опустился на его шею. — А я представляла наш поцелуй мягким… и очень, очень нежным… И никто не в силах был бы нас остановить.

Именно сейчас Чонгук понял, что это любовь. Он любил ее всю. Любил ее непосредственность, ее красоту, ее наивность, он любил все, что имело к ней отношение.

Чонгук думал, что ему придется сдерживать себя, но этого не потребовалось. Нежность к любимой женщине наделила его таким терпением, какого он не замечал в себе раньше. Всепоглощающая страсть уступила место трепетному восторгу. Он нежно коснулся ртом ее губ и легким, словно перышко, движением прошелся вдоль них языком. И его терпение было вознаграждено. Чонгук ощутил, как руки Джен обвились вокруг его шеи, но это было еще не все… Ее ротик приоткрылся, приглашая его зайти глубже.

В порыве бушующей страсти и безграничной нежности молодые люди повалились на землю. Чонгук полностью растворился в том, что можно назвать первым, настоящим поцелуем в его жизни. Но даже в потоке бьющих через край эмоций, когда он почувствовал ее возбужденный язычок, Чонгук не забывал о нежности. Нежность была на первом месте.

Чонгук потерял счет времени. Но в следующий раз, когда он запустил свои пальцы в волосы Джен, они были влажными. И только тогда Чонгук понял, что капает мелкий дождь. Будь это лето, теплый, приятный дождик вряд ли смог бы помешать влюбленным, но прохладный зимний воздух взывал к здравому смыслу.

Чонгук неохотно прекратил поцелуи и посмотрел в глаза Джен, которые снова сменили окраску, превратившись из ярко-бирюзовых в дымчато-темные, цвета чирка. Правда, на этот раз они изучали его с чувственной томностью.

Улыбаясь, Чонгук провел пальцем по ее носику:

— Дорогая, идет дождь.

— Ничего страшного, у меня непромокаемая куртка.

— Но, к моему глубочайшему сожалению, я уже вымок, — весело сказал Чонгук, восхищаясь ее готовностью отдать себя целиком во власть удовольствия.

Быстро поднявшись на ноги, Чонгук помог встать и ей. Взявшись за руки, они поспешили в дом. Однако мысли Чонгука путались, и он не представлял себе дальнейшего развития событий.

Признаться Дженни сейчас Чонгук не мог, потому что он полюбил женщину, которой еще так много нужно повидать, чей жизненный опыт слишком мал.

Он находился в весьма затруднительном положении. Поэтому решил, что самым мудрым и безопасным решением будет отложить признание, пока он не разберется во всем сам.