Три года счастья

"Ты моя тайна, я никому не скажу про тебя".

-1988.

*** Новый Орлеан. ***

Не может Марсель Жерард не прийти домой.

Не мог просто оставить город и ее.

Он всегда возвращается домой и это ведь так прекрасно, если желаешь возвращаться домой, а София все для этого делала.

Сегодня София просыпается в одиночестве, потягивается в постели, тянется за длинным черным шелковым халатом.

Его нет.

Сперва София думает, что Марсель ушел рано, но вода в душе не шумит, не слышаться грохот посуды на кухне и София чувствует некую пустоту.

Одиночество.

Она нашла в Марселе опору и поддержку, но сейчас проснулась в пустой постели и его нет здесь.

Она не оставит это так.

Она все узнает, всю правду.

Сегодня София Воронова настроена решительно и даже не допивает экспрессо.

Сегодня София Воронова ставит черную чашку демитассе, на блюдце, возможно, громче обычного.

Сегодня София Воронова настроена решительно и живьем ее не возьмут.

Не зря ведь Доминик считает, что ее чувства к Марселю могут стать проблемой.

Но легко ли бороться с чувствами. Легко ли ей предать Марселя во имя отомщения Майклсоном, хотя София и так уже сделала это.

Неравный бой?

Бой между сердцем и разумом.

Она, кажется, понимает, доходит, хоть и медленно, что она привезалась душой к Марселю.

Может полюбить тело легче, чем душу.

За это время она полюбила и душу Марселя.

Она будет сражаться за Марселя до конца, ведь он тоже сделал многое для нее.

Она не остановится, пока не вернет Марселя и свои поиски София начинает с визита к Джошуа точно зная, что друга он не оставит.

— Ого. Привет. Жутко. Знаешь, нормальные люди стучат.

— Нормально скучно.

— Ну, как посмотреть. Пришла убить меня?

Вторым шагом становится оружие, ведь у нее есть шипы выросшие на крови Марселя. Соорудить браслет с шипами и успеть собраться на вечеринку, которую устраивают Майклсоны, вот только почетный гость заточен в подземелье.

Она уже настолько сломалась, что не знает что будет дальше.

София не может проиграть эту битву.

Она потеряла покой и даже кружась в танце с Клаусом она испытывает только ненависть.

— Может мне просто следует убить тебя?

— Попытайся.

Пусть попытается убить ведь хуже, если она выйдет из себя. Хуже может стать ему. Она поборола свой страх и даже натягивает улыбку, когда он опускает ее в танце.

Пусть попытается, ведь София и так сломлена.

Сломлена, но должна сражаться до конца и вернуть Марселя. Вернуть того к которому испытывает самые теплые чувства. Марсель тот, за кого она сражается.

Клаусу нужно что-то понять. Понять, что ему бояться не только шипов на ее руке, но и ее лично. Бояться ее личной мести.

Бояться и услышать ее историю, даже если он и сам знал все это.

Пришло время услышать правду.

Она скажет всю правду.

Ее ведь уже и так ничего не спасет.

Сколько трудностей она преодолела.

Поддержку она ни в ком не чувствовала.

Теперь и Клаус узнает о ее внутреннем состоянии.

Теперь Клаус знает, как ей сложно слышать его дыхание за ее спиной.

— Пятьсот лет назад. Русская деревня Калач. Погожий летний день, большая счастливая семья, свадьба под открытым небом. Не припоминаешь? Я отошла принести еще медовухи, вернувшись я увидела, как ты пьешь кровь моей сестры. Все на празднике, вся моя семья мертвы.

Ему не жаль, а боль — все, что Клаус Майклсон может видеть в ее глазах.

Может ее ошибок в том, что она отдала оружие и неотомстила Клаусу Майклсону сразу.

Ведь вправду могла просто уколоть ее шипом и смотреть как он умирает. Могла, но не сделала этого т вернулась в суровую реальность.

— Мне, конечно, ужасно жаль. И всё же, я рад, что забрал всё твоё оружие, учитывая то, как ты зациклена на мести и всё такое.

— Осторожней, Клаус, не будь так самонадеян. Я ненавижу тебя гораздо дольше, чем знаю Марселя.

***

Что уж точно не следовало делать Элайджи Майклсону, так это возвращаться и открывать эту черную дверь.

Все говорят: ненавидеть проще.

Вот и она ненавидит его. Пытается ненавидеть его, но не может.

Вот и Элайджа не может возненавидеть ее, даже если из-за нее будет гореть в Аду.

Одни говорят: стоит только выпустить пар, раскрыть свои чувства, и все пройдет. Исчезнет, как исчезает утренний туман. И ничего тогда больше не будет. Не будет как прежде.

Не будет потому что у Элайджи все хорошо или просто Хейли Маршалл не волнует, что она чувствует или не может понять, что он чувствует. За столько лет когда это Хейли спрашивала о его состоянии? Хейли думала только о своем счастье и счастье дочери.

Кетрин Пирс не психолог, нет, просто где-то прочитала или внимательно смотрит в его глаза и умеет читать по глазам. Кетрин ведь важно, чтобы и ее слова услышали. Элайджа должен ее услышать. Элайджа ей беспрекословно верит, всегда верил, ведь с ней же он желал провести вечность. Ее ведь Элайджа добивался, а сейчас потерял.

У нее карие глаза невероятно спокойные, будто совсем надежные, что ли, убаюкивающие.

Неужели не ненавидит его после всего происходящего?

Солнечный свет падает на ее оголенную оливковую кожу. Она встретила его не просто в кружевном белье малахитового цвета, но поверх наброшен прозрачен длинный халат.

Может ему нужно ощутить легкое покалывание тепла на своей прохладной коже.

— Элайджа, послушаешь, какие пошлости я придумала сегодня? Может желаешь, чтобы я станцевала гоу-гоу для тебя? Помню было время, когда я танцевала гоу-гоу для буржуазии. Я же здесь, чтобы ублажать тебя...

Майклсон чуть щурится от лучей и делает несколько шагов в ее сторону, а Пирс садиться на постель и ухмыляется в своей привычной манере. Она разбила мягкую тишину раннего утра между ними, своим смехом. Ведь она в буквальном смысле разрушает его изнутри, пока Элайджа в дурманом потянутом сознании. Кетрин знает его тайны, видела скрытые воспоминания за белыми дверями и принимает это как что-то само собой разумеющееся. Еще она смогла принять его темную сторону, ведь это и не так уж просто. Элайджа понимает, что Кетрин стала невольным свидетелем всего. Может нужно скрыть ото всех. Иначе что? Ее слезы и мольбы прекратить все это. Может Элайджа подавляет ее изнутри. Хотя она и так мертва, что ей нет места ни на Земле ни в Аду. Значит, она вынуждена быть здесь. Вынуждена сказать « прощай» все родное — кожаная куртка на ее плечах, черные обтягивающие брюки, туфли за которыми она ездила в саму Францию, платья известных брендов, украшений, любовников. Больше всего этого не будет.

Остались толь его руки на ее талии, будто скрывающие от всего мира. Вселенная чертовски неправильная в своих взглядах. Потому что три из них запутались в треугольнике больном, неестественном, а четвертый медленно сходит с ума, не зная, как выпустить клокочущий внутри гнев.

— Прекрати сейчас же, Катерина... Не желаю слышать подобное...

— Почему? Ты себя так ведешь себя и возвращаешься сюда только, чтобы утолить голод демона. Утолить голод похотью. Я права...

Права...

Кетрин знает, что сейчас лишь, что теперь все слишком запутанно, и им не по пути, с драмами в голове, себя сам Элайджа не спасет. Ну, а кто поможет? Остается лишь уповать вот на что — стерву Пирс.

Хоуп грозит опасность и я должен уничтожить Пустоту. Я должен сделать хоть что-то...

Даже, если нужно будет принести себя в жертву. Я должен принять смерть...

Элайджа пропитан весь — от головы и до пят — любовью и ненавистью к этой женщине.

Может лучше бы им вообще было не встречаться или чтобы река времени унесла ее далеко-далеко от него.

Я скорее поверю в то, что Хейли принесет тебе погибель, Элайджа... Ты вечный рыцарь в сияющих доспехах... Нужно же соответствовать Хейли... Теперь я понимаю, почему ты не можешь оставить ее. Твое якобы «благородство». Но меня ты ведь оставил, а ей еще далеко до меня... После всего этого времени я поняла, что ты перестал быть самим собой, после встречи с Хейли и всего случившегося... Знаешь, она сыграла куда более значимую роль, чем я отвела ей во всей этой истории. Я ведь подослала ее к Клаусу... Можешь ненавидеть меня, но тогда мысли были приблизительно такие: Сейшелы, Элайджа рядом, загорать и спокойная жизнь.

Ловит каждое слово ее пухлых губ, смотрит в глаза цвета виски и пьянеет и верит-верит-верит, что теперь — что это чувства на двоих все тоже и теперь навсегда, не иначе. Элайджи хочется верить, что все осталось как прежде, хочется надеяться, никто ведь не запрещает верить в вечность и любовь, что из них двоих хоть один сможет вытащить другого из омута и вновь дышать в унисон и что ее улыбки все-все настоящие, не вымученные, не фальшивые. Сейчас и улыбки — ведь самое честное, что было у них.

Я себя собой не чувствую. Мне кажется, что я продал свою душу, когда убил Марселя.

А я когда засунула свою голову в петлю. Может стоит начать с прошения Марселя? Себя ведь ты не простишь. Я знаю... Ты обещал собрать меня по кускам, но сперва тебе нужно собрать себя...

Элайджа улыбается устало. Не потому, что проблемы душат, накрывая с головой, не потому, что смотреть на нее такую измученную и усталую попросту больно. Она окутала себя ложью, и ей видится путь только один: умереть, наверное, проще всего. Она умирала столько раз, что стать ничем, раствориться в темноте, выдумать сон, чтобы никого не было в этой темноте.

Застыла.

Следит взглядом за пальцами, которые сжали его ладонь и Элайджа не желает что-то менять. Это мерзко и неправильно, да. Но это его, выбор. Мир простит ему одну ошибку? А может она помогает ему держаться и он просто не желает ее отпускать?

Застыл.

Ее гнев охватывает каждую секунду, когда она смотрит на него — отпускать не хочет. Гнев этот тлеет подспудно в самом его сознании, наружу не вырывается, истребляя внутренности самостоятельно, без подсказок. Кетрин Пирс не верит в счастливые финалы, поэтому ей легче повеситься, провести холодным лезвием по запястью и перерезать вену. Отправиться туда, где хорошо и возможно, там ее ждет Надя и семья. Ей уже кажется: если бы действительно хотела умереть, застыть в вечности, то сделала бы это, не ожидая, пока ее спасут.

Вакуум.

Держаться.

Ему смешно и больно от одной мысли: Он ведь не знает, что заставляет его возвращаться к ней. Может это и вправду настоящие чувства? Может это и есть те самые настоящие чувства из-за которых он не отпускает ее. Может это его слепое желание и страсть? Что его останавливает? Чего он боялся? Он ведь скрывал свои отношения с ней, только все знали о его чувствах и желаниях и может проще было бы официально все признать. Кто им управляет и ставит то запятые, то точки. Катерина наверняка, была слишком зла на него. Будто мир умер, все обратилось в прах.

Постоянная борьба.

Может, было бы проще предать. Предательство всегда лучший выход: никаких сожалений и драмы.Предать нелегко, но Кетрин Пирс всегда предавала, но может она бескорыстно любит Элайджу Майклсона? Или играет с ним до конца?

А может игра ему по душе?

А потом — пустота гложущая, всеобъемлющая, затрагивающая самые темные уголки сожженного больной, черной любовью сердца.

Разделять удовольствия и реальность происходящего.

Разделять разум и сердце.

Кетрин устала верить в глупые сказки, потому что таким, как она не заслуживают счастливого финала. Сжимает сухие губы в тонкую линию и впервые позволяет тлеющему пламени завладеть ее разумом. Протягивая руку, обхватывает тонкие пальцы, стискивая почти до хруста. На лице не дергается ни одна морщинка.

Она кладет голову ему на колени. Опускает медленно, тяжело дыша, а в этот момент Элайджа убирает локон ее волос, а та, ладонями, касается его лица. Она смотрит ему в глаза, пытаясь отыскать в темных просторах знакомого, благородного, любимого Элайджу, но встречает лишь силу, справиться с которой не может. Видит зверя. Любила ведь его больше остальных мужчин, а может и любит.Он шепчет тихо-тихо, почти беззвучно, но она будто читает по губам:

— Может таким монстрам, лучший выход — смерть? Если я умру во имя семьи, то обрету покой здесь, с тобой... Так будет справедливо, Катерина...

Элайджа больше не боится умереть. Элайджа боится лишь быть чудовищем.

Какие гарантии? Сколько чувств она испытывает, когда он говорит о смерти. Она ненавидит и бьёт по лицу, что тот вздрагивает от неожиданности. Не каждый на Земле позволит себе так вести с ним, а она ударила. Ударила, потому что стало страшно, не по себе от его слов.

Элайджа поставил ее перед фактом, что сделает все во блага семьи и племянницы.

Ему трудно скрываться от лихорадочного взгляда Пирс, да и как она может быть спокойна?

Пески одиночества затягивают в пустоту — туда, откуда невозможно выбраться. Элайджа вывел ее оттуда, схватил за руку и вытащил из этих песков. Она много столетий боролась с болью прошлого, закапывая её под разбухшей землёй оправданий и поступков во имя своего спасения. Его слова стали поперёк горла стальной иглой. Одно неловкое движение — и ты стечёшь кровью. Она готова пойти на все, потому отчаянно верила в то, что Элайджа — ключ к спасению, ее счастье, ее любовь. Усомниться в этом было подобно кошмарному сну. Но любой сон может стать явью, даже самый страшный.

Страшный сон, если он умрет.

— Я помню, как в Италии ты стал перед мной на колено и сделал мне предложение, — голос брюнетки звенит, крошится его изнутри. — Тогда я была самой счастливой женщиной в мире. Правда, я сперва позволила гордости взять верх надо мной, ведь Кетрин Пирс поставила на колени не просто очередного, ничего не значащего любовника, а Элайджу Майклсону. В душе я ликовала и ненавидела себя одновременно, потому что именно ты вел себя со мной так, как не вел ни один мужчина, ты стал моей слабостью и величайшем счастьем. Ты вел меня в этом мире... Любовь к тебе вела меня...

— Но я снова готов спасать тебя, несмотря на все, что ты сделала, — Майклсон осторожно берёт ее за руку и с опаской заглядывает в глаза. — Как тогда, когда ты была рядом и мы счастливы, так и сейчас сможем вернуть утраченное, починить сломанные чувства. Мне нужна ты: на Земле или в Аду.

Кетрин не хочет отталкивать его, потому что дышать и так тяжело. Будто грудную клетку распаривают. Будто сердце выворачивают наизнанку, вытряхивая остатки любви, лоскутки засохшей обиды и боли. Она дрожит всем телом и неотрывно смотрит на руки сжимающие ее холодные ладони. Она ведь навечно замерзла. Так тепло и уютно, потому что его ладони согревают ее такую холодную и застывшую. Любовь — согревает, оберегает, успокаивает. Так и должно быть. Страху здесь нет места.

— Ты столько раз спасал мне жизнь, Элайджа, я ведь знаю, что в девятнадцатом веке ты помог мне бежать из Мистик Фоллс и это было не только тогда, что у меня просто нет никакого права так с тобой обращаться, причинять боль, обманывать, — Пирс извиняется или пытается извиниться.

Только в этот раз всё по-другому. Без напускной серьёзности в голосе. Без тлеющей обиды в глазах. С обнажённым кровоточащим сердцем и трясущимися руками. Ведь на самом деле Кетрин абсолютно не умеет контролировать волнение. Только не рядом с Элайджей, с которым она была настоящей. Видимо настоящей ее знал только он. Когда вся жизнь буквально повисла на волоске. Да, спасти ее мог только он.

— Я получил твое письмо с запятой, после слова « Дорогой» и не мог не помочь. Я сейчам сжимаю твою руку и вижу твою искреннюю улыбку, мне хочется верить в то, что мы со всем справимся и будем счастливы, — может он мужчина и не должен плакать, но сейчас он не стесняется своих слёз. Он не боится показаться слабым. Он боится выставить себя грязным, жалким. Он плачет потому она нужна ему, но она мертва, обратилась в горстку пепла. Он плачет по утраченную и не прожитому. Но он не такой и никогда таким не был.

Как он сможет теперь спать спокойно?

— Я не смогу без тебя, — она касается его щеки, стирая горячие слёзы, и проводит пальцем по губам. Чувствует, что не имеет права касаться, не может находиться так близко, а вообще оба не заслуживают прощения. Но жутко хочет поцеловать, касаться ее губ. Вдохнуть его запах. Почувствовать хоть миллиметр нежности, затерявшийся под фарфоровой маской равнодушия Пирс.

— Ты спросила меня о моих страхах, — и Элайджа говорит правду, знает, что никогда не выберется, не спасётся. — Так вот, Катерина, я всегда знал ответ на этот вопрос.

— И чего же ты боится сам Элайджа Майклсон? — интересуется она.

— Боюсь потерять тебя, — прямо в губы выдыхает ей Элайджа. Поэтому ты все еще здесь... Спрятана там где свет и хорошо — в глубине моего разума.

Ему нужна она: на Земле, в Аду, в душе, в глубине разума.

Ему нужно, чтобы именно она вела его здесь и в реальности.

Ему нужно свыкнуться со всем в реальности и начать с чего-то. Начать бороться и возвращать себя прежнего. Начать собирать себя по кускам. Начать, ведь он и так все делает для семьи и будет делать все. Сейчас им грозит опасность. Он ведь обещал ей, что соберёт себя по кускам, как и ее. Сестра занята Киллин и спасением семьи. Клаус заботится о Хоуп, как и Хейли. Чего ему стоит сражаться за семью? Он ведь всегда сражался за семью и сейчас взял на себя обязанности главы семьи. Должен же кто-то убивать, проливать кровь и делать все, чтобы победить очередного врага.

Марсель ведь тоже переживает ведь Пустота грозила не только детям, но и всему городу. Любой враг должен быть повержен. Марсель сейчас может и сильнее любого в этом городе, но не видит такого элементарного изменения в той, что столько лет была рядом с ним. Не увидел такого изменения в светлых глазах Софии, которые прежде были наполнены любовью и нежности к нему, а сейчас только пустота.

— Уверена, твои люди найдут кости с помощью внушения или других форм убеждения.

— Конечно. Нужно только время.

— Которого у нас нет!

— Что ты тут делаешь?

— Нам нужно поговорить. Если ты не против.

— Оставь нас. Говори быстро.

— Мне нужна твоя помощь. У меня назначена встреча с экспертом. Он едет из Мистик Фоллс с одной из костей, которая поможет найти остальные. Между нами, эти останки будут у нас уже к закату солнца.

— Почему я должен верить тебе? И раз на то пошло, с чего ты решил, что можешь доверять мне?

— Я и не доверяю. Несмотря на наши разногласия, у нас одна цель. Вот моё предложение: ты поедешь со мной, а я отдаю единственное оружие, способное отнять твою жизнь.

А Марсель Жерард и не видит ухмылку на лице Софии, у которой явно созрел план.

Марсель не знает, она одержима пустотой, загнана в самый темный угол своего сознания и все, о чем она думает — это сдаться. Просто уснуть позволить тьме окутать себя и уснуть.

Только сдаться.

Марсель доверяет Софии, как себе только вот все не так просто и на сегодня Элайджа становится его нянькой.

— Любишь немецкие спортивные машины?

— Сказал мужчина в костюме за пять тысяч.

— Девять, если быть точным. Я не варвар.

Элайджа и не знает, что говорит, только вот сидя за одним столом с Марселем. Может стоит и вправду сказать правду. Сказать, что думает. Сказать, что себя он никогда не простит.

— Мы под угрозой.

— Я знаю это, как и то, что ты делаешь с угрозой. Ты показал это, когда вырвал моё сердце пять лет назад. И чтобы ты знал, я тебя ни за что не прощу.

— Я этого и не жду. Я себя точно не простил.

Марсель знает, что не простит.

Но сейчас больше волнует встреча ни с кем иным, как с Алариком Зальцмоном, который привез остаток кости, так нужной Пустоте для того, чтобы завершить возрождение.

Только сейчас Марсель узнает, что София одержима Пустотой, а все, чего желает Марсель — сражаться.

Он должен сражаться за настоящее, как и Майклсоны.

— Спасибо, что приехали. Это была бы долгая прогулка обратно в Мистик-Фоллс.

— Только не говори, что это твой эксперт! Что произошло?

— Если не считать штрафа за прокат, я подорвал микс вампира и ведьмы, которая пыталась забрать кость.

— Как она выглядела?

— Брюнетка, ослепительная. Чёрный пиджак, а под ним кружевной топ. Светящиеся голубые глаза.

— София! Пустота внутри Софии. Возможно, она использует её.

— Возможно, она использует всех нас.

— Нужно найти способ её спасти.

— Или лишить её страданий.

— Что? Я правильно расслышал?! Конечно, это способ Майклсонов: зачем спасать кого-то, если можно убить!

— Эй, я тоже люблю временами поворчать. Но вы хотите стоять и ныть о пропаже кости пальца, или хотите поговорить о книге, которая указывает нам, где могут быть другие кости? Я изучал записи и у меня есть фамилия... Дель Роблес. Родословная заканчивается 10 лет назад. И согласно записям Локвудов, кто-то из их семьи был похоронен с одной из этих мистических костей.

— Где?

— Кладбище «Чёрная глина» в Треме.

Хоуп Майклсон сегодня была очень смелой спасая семью и отца. Правда ей семь. Всего лишь семь. Ей семь, но она такая смелая и храбрая. Как она только могла в свои семь лет быть такой храброй. Она сильная и смелая. Она помнит все, чему ее учила мать.

— Это мне?

— За то, что ты сделала сегодня, твой папа заставил кондитерскую весь день готовить эти печенья.

— Папа был грустным.

— Думаю, он хотел быть тем, кто всем поможет, но мы оба согласны в одном: ты была очень храброй.

— Я просто подумала, как бы поступила ты. Как ты всегда говорила: пока мы вместе, ничему нам не навредить. Всегда и навечно.

Пока они вместе им ничего не грозит, ведь Хейли рядом с дочерью, традиционный поцелуй и объятья. Хоуп так важно, что сейчас рядом с ней самый родной человек — мать.

Хейли может стать укором для Элайджи, когда тот оборачивается к ней. Не нужно горячиться и так смотреть. Не нужно, но как пережить все это. Пережить то, что Элайджа был готов пожертвовать собой во благо семьи и заточения Пустоты. Давина ведь рассказала историю пустоты: Всё началось за тысячи лет до основании этого города. Два соперничающих племени решили объединить силы. Они решили, что мирный союз положит начало эпохи гармонии. Они устроили свадьбу. Могущественный колдун и ведьма создали единый клан. Этот брак принял дитя. Девять месяцев старейшины племени посещали мать. Они даровали ребенку великие силы, чтобы новорожденный стал символом процветания. Но они не имели понятия, что принесли в этот мир. Её назвали Инаду. Скоро стало известно, что она сильнее, чем кто-нибудь мог представить. И при этом она жаждала ещё больше. Так и родилась Пустая.

Хейли запуталась, но ведь как бы она пережила потерю Элайджи. Этого она тоже не знает.

— О чём ты думал? Нельзя обещать мне будущее, а потом пытаться отдать свою жизнь.

— Выживание требует жертв.

— Элайджа, всегда есть другой путь.

— Искать его нет времени.

— Хоуп только обрела семью, и ты ей нужен.

— Хоуп нужен отец!

— А ты нужен мне. Я люблю тебя. Мы должны драться и сохранить подобие того, что называют хорошей жизнью.

Любит? Выбирая семью и отца своего ребенка во благо любовника.

А может во всей этой ситуации Хейли тоже запуталась. А может глупо было Элайджи доказывать, что Хоуп нужен отец, а ему то может и стоит жить.

Запуталась желая поступить правильно. Элайджа ведь говорит искренне.

— Ребекка как-то спросила меня, есть ли место, где я могу быть счастлив. Начать заново. Маноск. Это прекрасная деревушка на юге Франции. В сельской местности. И когда мы покончим с этим, а мы покончим с этим... Я отвезу тебя туда. И, обещаю тебе, я всё сделаю правильно.

Элайджа касается ее лица, смотрит в глаза, но та отворачивается, словно привыкла, чтобы все делали то, что она пожелает, чтобы все были хорошими и поступали правильно. А сам Элайджа? Только может и обещать, переживать. Больше он ничего не может. Ночью обещал Катерине, а сейчас Хейли.

С него и вправду хватит. Ему нужно сделать выбор, как только враг будет повержен.

Ему нужно будет выбрать: убить в себе Катерину или вернуть ее оставив семью и Хейли.

Обманывает сам себя.

Она касается его губ передавая нож, который убить Марселя.

— Начни отдав это Марселю.

Она целует его и уходит, а у Элайджи есть выбор. Ему нужно только запастись терпением и сделать выбор.

Выбор: быть монстром или продолжать играть роль рыцаря в сияющих доспехах.

Элайджа просто перестал быть собой. Просто потерялся.

А может перестал быть собой?

Может не может быть образцом для Хейли?

Ставки слишком высоки. Может что-то поймет. Может и вправду стоит сделать что-то правильное.

Ну что ж... Хейли думает, что это к лучшему, если Элайджа начнет делать правильно. Она уверяла его в этом.

Может за тысячу лет его не нужно учить. Он переживает, но может этот поступок.

Запутался.

Только вот приходя в пентхаус Марселя он думает, что делает все правильно и кажется принял решение позволить Хейли и Клаусу растить дочь в мире и гармонии, добре и любви. Он точно не вписывается в эту картину и если уж решение покинуть семью твердое, то он будет знать, что с Хоуп и братом будет все хорошо, а он попытается жить своей жизнью с Катериной.

Выбрать другой путь и как он мог быть настолько неосмотрительным ведь насторожился, когда увидел открытую дверь в пентхаус.

Тихо и спокойно.

Сейчас только боль.

Не этого он ожидал.

Не корчится от боли лежа на полу.

Не отдать свою жизнь за то, чтобы воскресла та, которая может принести вред его семье.

Не так он желал умирать: медленно, мучительно от отравленных шипов и кола вогнанного в спину.

Готов ли он умирать?

Знал ли он, что его ждала ловушка и смерть. Знал ли он, что ему придется бороться со смертью. Знал ли, что Инаду всегда и все решает сама.

— Готов умереть, Элайджа? Потому что я вполне готова жить.

Ради возрождения она готова отнять жизнь Элайджи, принести жертву.

Войны не будет или все только начинается?

Может ему останется только тишина?

Может Элайджа Майклсон и вправду предчувствовал свою смерть? Очередную, мучительную, настоящую.

Может смерть послужит только началом?