22 глава
Лалиса
Я бездумно подметаю пол в кофейне.
Что мне надеть в эти выходные? Что я должна говорить?
Но, постойте, как же мне жить в одном номере с Чонгуком несколько дней и
сохранить между нами исключительно платонические отношения?
— Лиса, я хотел поговорить с тобой.
Я подпрыгиваю при звуке голоса Маттео. Метла выскальзывает из моих рук и с грохотом падает на пол.
— Боже. Ты меня напугал!
Он хихикает.
— Прости. Я несколько раз звал тебя по имени, но ты меня не слышала.
Ох. Хватит фантазировать на работе.
Я поворачиваюсь к нему. Он жестом приглашает меня присесть за один из свободных столиков.
Он собирается меня уволить? Он никогда не был таким формальным, а после нашего
адского ужина отношения между нами были немного напряженными. Я стараюсь не обижаться на него, но мне все равно немного неприятно.
— Как дела? — я сохраняю непринужденный тон, несмотря на громкие мысли, бьющиеся в моей голове, как марширующий оркестр.
— Ну, я чувствую, что между нами что-то не так.
Ого. Этот человек действительно мой отец. Как еще он мог почувствовать мое раздражение?
Он продолжает.
— Ты была довольно тихой и не похожей на себя после нашего недавнего ужина.
Кто-нибудь, дайте этому человеку награду. Он понимает женщин и ищет возможности все исправить. В конце концов, этот город действительно волшебный.
— Да. Об этом...
Он поднимает руку.
— Мой сын и я... Мы были неуклюжими. Теперь я это понимаю.
Мой рот открывается. Стоп. Хорошо. Я могу поддержать такой вид самоанализа.
— Нет, вы оба были просто взволнованы.
— Мы оба были грубы, и не пытайся прикрыть это чем-то другим. Сохрани мое
достоинство.
Из меня вырывается смех.
— Ну...
— Мы никогда не были рядом с кем-то знаменитым и вели себя как дураки. Ты,
наверное, привыкла к Чонгуку, раз он твой парень, но для нас это было как первая встреча с нашим кумиром. Чон Чонгук — один из величайших, как и его шурин. Твой парень стоит в одном ряду с Михаэлем Шумахером.
Михаэль Шумахер — кто?
— Точно, — что ж, это звучало гораздо безопаснее, чем задавать вопросы о парне, о котором я должна знать все.
— Ты пригласила нас, чтобы мы провели с тобой время вне работы, а мы отняли его, приставая к Чонгуку. Пожалуйста, простите нас за то, что мы вели себя как неуклюжие дураки перед вами обоими. Мне стыдно, что я так отреагировал.
Если бы у меня был стакан воды, я бы сейчас им подавилась. Его извинения искренни, и я не могу не простить его. Я не могу держать на него зла. Если бы кто-то сказал мне, что я буду ужинать с Мишель Обамой, я бы тоже охренела.
Подождите, Чонгук может помочь мне устроить ужин с Обамой? Вот это меня заинтересовало в его славе.
Я заверяю Маттео, что между нами все в порядке, и мы возвращаемся к работе. Я не из тех, кто затаивает обиду, потому что жизнь слишком коротка, чтобы тратить ее на злобу к людям, которые искренне заботятся о нас. Маттео мог бы не извиняться и оставить все как есть. Но его смелость и честность заставили меня увидеть его в совершенно новом свете.
***
— Передай мне отвертку, пожалуйста, — Чонгук выкатывается из-под машины и смотрит на меня своими карими глазами.
Он выделяется на фоне серого цементного пола гаража. Существует ли такая вещь, как быть слишком красивым? Говоря о мужчине, смотрящему на меня с ухмылкой, которая должна быть запрещена в любой стране, где я нахожусь.
Я беру инструмент и передаю ему. Слава Богу, он научил меня названиям всех своих штуковин, потому что после того, как он упомянул автолобзик и вытягиватель вмятин, я бы влипла.
Я оглядываю его гараж. Это что-то прямо из фильма «Форсаж», с кучей машин разных поколений. У меня возникает соблазн провернуть кражу и умыкнуть красный кабриолет, пока он спит.
Соблазн — ключевое слово.
— Что это за взгляд? — он показывает на меня отверткой.
— Думаю о том, что нужно сделать, чтобы украсть одну из твоих машин.
— Я знал, что ты преступница.
— Преступников ловят, — я улыбаюсь ему озорной улыбкой.
Он возвращается под машину.
— Ты готова к этим выходным?
— Настолько, насколько можно быть готовой к апокалипсису.
Его смех разносится поверх щелкающих звуков его инструментов.
— Все не так уж плохо.
— О, правда. Тогда действительно удивительно, как ты так долго держался в стороне от всего этого, — я представляю, как он закатывает на меня глаза.
— Ты знаешь почему.
— Отлично. Чем ты занимался все это время вдали от страны роскоши?
Шум под машиной затихает.
— Почему ты спрашиваешь?
— О, мне просто любопытно узнать о тебе побольше.
Он фыркает.
Я усмехаюсь.
— Ты ведь понимаешь, что мне нужно знать о моем ненастоящем парне больше, чем тот факт, что он любит машины, занимался гонками и любит короткие прогулки, где его никто не беспокоит?
— Сделай акцент на части «никто не беспокоит», пожалуйста.
Я заливисто смеюсь.
— Давай. Что о тебе никто не знает?
— Зачем мне делиться с тобой чем-то подобным только для того, чтобы потом ты могла рассказать об этом журналистам?
Ну и ну, кто-то сегодня ворчливый.
— Я не собираюсь никому рассказывать. Но я хочу иметь представление о том, кто ты как личность. Знаешь, когда мне нужно будет придумывать истории, требующие некоторой последовательности.
— Я раньше играл на гитаре каждый вечер перед сном.
— Стоп. Ни за что! — я наклоняюсь и заглядываю под машину, но меня встречает только макушка его головы.
Как же много всего можно было узнать о нем. Он ворчит что-то, чего я не могу понять. Я каким-то образом поднимаю челюсть с пола.
— Ты серьезно играешь на гитаре?
Он снова делает паузу в своей работе.
— На акустической.
— Боже мой! Ты должен сыграть для меня.
— Нет.
— Давай, — хнычу я.
— Все равно нет.
— Ты такой вредный.
— Я никогда не утверждал обратного.
Я закатываю глаза.
— Когда ты участвовал в гонках, ты брал с собой гитару? Отвертка бьется о землю.
Уф. Неправильный вопрос.
— Не важ...
— Да. Я всегда путешествовал с гитарой во время гоночного сезона. Это делало плохие дни терпимыми, а хорошие — запоминающимися.
Я прислонилась к капоту машины, чтобы не упасть. С девушкой может случиться обморок.
— Ты все еще играешь?
— Нет.
— Почему?
— Потому что музыка — это пища для души, а моя чувствует, что ее недостает.
Вау. Его сердце взывает к моему, умоляя меня помочь ему. Внешне он может выглядеть красивым, но внутри он просто сломлен. Это меня совершенно очаровало.
У меня такое чувство, что Чонгук особенно сильно любит. Будь то его семья, или гонки, или даже музыка, которую он играет, он любит безоговорочно и всем сердцем. И как кто-то может пережить ту боль в сердце, которую он испытал, когда потерял ногу и отказался от гонок?
— Надеюсь, однажды ты снова будешь играть, — я имею в виду каждое слово.
— Я тоже, Лиса. Я тоже.