Iskuplennyi

Чонгук

Три года назад

Толпы болельщиков ревут вдалеке, подпитывая адреналин, нарастающий внутри. Огни отражаются от капота красного автомобиля Бандини. Пот струйками стекает по моей спине от тепла вибрирующего двигателя.

Я делаю глубокий вдох и задерживаю его внутри, когда каждый из пяти огней гаснет.

Vamos — поехали. Я нажимаю на педаль газа. Машина визжит, когда проносится мимо первой прямой. Ноа, мой шурин и лучший гонщик Формулы-1, возглавляет группу гонщиков. Его задний бампер остается на расстоянии вытянутой руки, когда я прохожу первый поворот позади него.

Из-за влажности после дождя щиток моего шлема запотевает, пока мы мчимся круг за кругом. Скользкие дороги бросают вызов моим навыкам и шинам. Я приподнимаю защитный козырек на дюйм, позволяя горячему воздуху изо рта выходить через щель в шлеме.

Мои легкие сжимаются с каждым тяжелым вдохом. Я преодолеваю усталость и пытаюсь обойти машину Ноа. Он держится в центре трассы, что делает невозможным занять первое место.

— Лучше контролируй свою машину в четвертом повороте. Ты едешь неаккуратно, потому что там мокро, — говорит в наушник Джеймс Митчелл, директору команды Бандини.

— Понял, — я крепче сжимаю руль, сосредоточившись на дороге.

Поворот за поворотом я разгоняю машину до скорости Ноа. Хотя он член семьи и мой товарищ по команде, мы оба жаждем отнять друг у друга победу. Но вместе мы работаем как пробивная сила Бандини, соревнующаяся со всеми остальными.

Ноа заезжает на пит-лейн, нуждаясь в новых шинах, оставляя трассу и первое место открытыми для меня. Это мой момент.

Все имеет значение. Каждый вздох, каждый поворот колеса, каждая чертова секунда.

Сердце учащается, когда я проезжаю мимо очередной размытой трибуны, заполненной ликующими болельщиками. Мое тело гудит от прилива энергии. Это ощущение не сравнимо ни с чем другим. Я никогда в жизни не был под кайфом, но я предполагаю, что мои ощущения похожи на него — головокружительные и непередаваемые. Я улыбаюсь под шлемом, проезжая мимо толпы.

Ноа возвращается на трек и обгоняет меня на последней прямой. Его шины визжат, когда он нажимает на тормоза на повороте.

Я нажимаю на кнопку, чтобы переключить передачу.

— Ублюдок. Всегда жаждет внимания.

— Наши компьютеры показывают, что ожидается небольшой ливень. Ради всего
святого, следи за лужами и не врезайся в Ноа, — голос Джеймса эхом отдается в моем ухе. — Они собираются разрешить нам перейти на мокрые шины?

— Думаю, скоро должен поступить звонок. Держись, — Джеймс отключает микрофон.

Туман от колес Ноа рассекает воздух. Видимость становится затруднительной, так как из-за шин Ноа вода еще больше брызгает на лобовое стекло. Я провожу рукой в перчатке по визору, вытирая конденсат.

Когда визор очищается от воды, я хватаюсь за руль обеими руками. У меня перехватывает дыхание, когда я наезжаю на скользкий участок тротуара.

Один вдох. Один поворот шины. Одна секунда, чтобы потерять все.

Контроль ускользает из моих рук. Машина проносится мимо нужного поворота. Я вцепляюсь в неуправляемый руль и вижу, что ад вырвался наружу.

— Черт. Черт. Черт! — я бью по тормозам, но ничего не помогает остановить машину достаточно быстро.

— Чонгук, черт! Тормози! — Джеймс кричит что-то еще, но я не слышу его из-за стука крови в ушах.

Все вокруг расплывается, когда машина несется по гравию со скоростью более двухсот миль в час. Я мчусь к защитному барьеру, не снижая скорости. Переднее правое крыло врезается в шины, выстилающие бетонную преграду. Резиновые покрышки разлетаются, не защищая мой болид от сильного удара.

Мои зубы щелкают, а тело сотрясается от удара. Ослепительная горячая боль пронзает правую ногу. Сердце бешено колотится в груди, а из легких вырываются короткие, рваные вдохи. Каждая часть тела болит. Я смаргиваю слезы, а руки трясутся на руле.

— Чонгук, ты в порядке? Команда безопасности уже в пути! — кричит Джеймс.

Дрожь в его голосе выдает его страх.

Черт. Мир вращается вокруг своей оси, когда я смотрю на повреждения. Передний бампер похож на искореженный металлический шар, причем правая сторона получила наибольшие повреждения. Сзади меня клубится дым, затуманивая зрение.

Я поднимаюсь со своего сиденья. Резкая боль пронзает все тело, заставляя меня прикусить язык.

— Нужен медик. Сейчас же, — мои слова прозвучали как стон.

Джеймс ругается в микрофон.

— Ты можешь выйти из машины и пройти за барьер безопасности?

Барьер безопасности? Что за шутка, учитывая, что он прекрасно справлялся со своей задачей, защищая меня.

Я пытаюсь снять ремни, но очередной прилив боли вызывает у меня стон.

— Нет. Черт. Я не могу встать, — Я пытаюсь пошевелить пальцами ног, но правые остаются онемевшими. — Я не могу пошевелиться! Ай, Dios (прим. Боже.) Черт, черт, черт.

Негативные мысли подпитывают нарастающую внутри меня панику. Почему я не могу пошевелиться? Почему я не могу выбраться из этой гребанной машины?

Вставай! Сделай что-нибудь!

Все, что я пытаюсь сделать, сопровождается резким уколом боли. Зрение затуманивается, а в горло поднимается кислота.

— Гук! Патруль безопасности почти на месте, — голос моей сестры гремит, когда она подбегает к сломанному барьеру.

Металлический забор возвышается над баррикадой и отделяет нас друг от друга. Ее безумные карие глаза впиваются в мои, когда она судорожно хватается за звенья цепи.

— Майя. No te preocupes (прим. не волнуйся!) — я пытаюсь успокоить ее, снимая руль с приборной панели и бросая его на переднее крыло.

От этого движения мое тело снова трясется, посылая очередную сокрушительную боль по правой стороне тела.

— Они вытащат тебя! Не двигайся! — голос Майи повышается, когда она зовет на помощь кого-нибудь из медиков.

— Я не смогу встать, даже если захочу, — мое тело становится горячим, пот струйками стекает по лицу.

Все вокруг замедляется, пока я пытаюсь осознать боль в ноге. Так вот на что похож шок?

Адреналин выходит из меня, как сдувающийся воздушный шарик. Зрение темнеет, пока я пытаюсь сохранить сознание. Майя дергает свои каштановые волосы, пытаясь привлечь мое внимание, но я не реагирую. Обработка ее слов требует усилий, а мое тело хочет сдаться.

На место происшествия спешит группа безопасности. Они быстро задают вопросы, которые усиливают мою растущую тревогу. Я с трудом объясняю ситуацию, а они пытаются меня вытащить.

Майя подходит и цепляется за мою руку.

— Все будет хорошо. Скорая уже едет, — из ее глаз текут слезы.

— Это так чертовски больно. Я думаю, что могу потерять сознание.

— Quédate conmigo (прим. Оставайся со мной).

Я не могу остановить паническое чувство, нарастающее внутри, пока медики
вытаскивают меня из машины.

— Майя, — кричу я.

Кто-то заставляет ее отпустить мою руку, пока меня укладывают на носилки.

— Все будет хорошо. Они позаботятся о тебе! — кричит она, перекрикивая голоса
бригады и вой сирен.

Вокруг меня мелькают огни машины скорой помощи. Я не хочу отдаваться темноте, но у умопомрачительной боли в ноге другие планы. Она забирает мое сознание, а вместе с ним и мечту о победе в очередном чемпионате.

***

Сначала до меня доносится запах антисептика. Мой нос дергается от смеси спирта и хвои, а глаза жжет, когда в фокус попадает яркий потолочный свет.

Мне требуется несколько мгновений, чтобы понять окружающую обстановку. Писк аппаратов соответствуют ускоряющемуся биению моего сердца. В мою руку вонзается игла капельницы, подсоединенная к пакетам с жидкостями.

Я моргаю, заставляя глаза адаптироваться. Затуманенный мозг не хочет принимать во внимание, что я нахожусь на больничной койке.

— Ay Dios, ya estas despierto (прим. О Боже, ты уже проснулся). — Мама встает со стула напротив меня и берет мою руку в свою.

Ее каштановые волосы собраны в беспорядочный пучок, а складки на одежде соответствуют морщинам на ее лице.

Майя и отец подходят к другой стороне моей кровати. Ноа стоит позади сестры, обхватив ее руками.

— Mami? Papi? (прим. Мама? Папа?) Что вы здесь делаете?— прохрипел я.

Папа проводит рукой по своим седым волосам, отчего пряди разлетаются во все стороны. В его карих глазах отражается та же озабоченность, что и у всех остальных.

Что происходит?

Карие глаза моей мамы блестят, когда она смотрит на меня.

— Mi carino (прим. любовь моя) — она всхлипывает, бросаясь на меня сверху.

От резкого движения все тело сотрясается.

Какого черта? Моя мама никогда так не плачет. Ни когда она едва могла оплатить
счета, ни когда ей приходилось работать во время моего дня рождения каждый год. Даже когда мой отец потерял работу, что сделало почти невозможным для меня участвовать в гонках на картингах. Она всегда была воином.

Я поднимаю свободную руку и обхватываю ее дрожащее тело.

— Estoy bien, Mami (прим. Я в порядке, мамочка). Со мной все будет хорошо. Это просто несчастный случай.

Майя кладет дрожащую руку мне на плечо.

— Гук... — то, как она смотрит на меня, заставляет аппарат измерения давления работать в усиленном режиме.

Ее взгляд вызывает все внутренние сигналы тревоги, и я пытаюсь понять почему.

Мозг работает со скоростью улитки, пытаясь уловить все.

— Что происходит...

Пожилой врач входит в комнату, прерывая меня. Он пролистывает несколько бумаг в
планшете.

— О, хорошо. Я рад видеть, что вы очнулись, Чонгук.

— Кто вы?

Он улыбается.

— Меня зовут доктор Майклсон. Мы рады, что вы проснулись и говорите. Мы все
волновались за вас, особенно ваша семья. Вы прошли через травмирующий опыт.

— Почему я здесь? — мои брови сходятся вместе.

Его улыбка остается яркой и теплой, но она не может успокоить мой неустойчивый
пульс.

— Вы восстанавливаетесь после операции. Я доктор, которому поручили ваше дело, и я планирую помочь вам пройти через этот путь.

— Операция? Зачем мне это?

Независимо от того, что я произнес, мама вцепилась в мое плечо, ее ногти впиваются в больничный халат, надетый на меня. Еще один всхлип вырывается у нее, и этот звук ударяет меня прямо в грудь.

Доктор прочищает горло.

— Вы многое пережили за последние двадцать четыре часа. Я могу сказать, что вы крепкий орешек. У вас сейчас что-нибудь болит?

Болит? Все внутри меня чувствует... онемение. Ничего похожего на то, что я обычно испытываю после аварии: конечности болят, голова раскалывается. Как будто кто-то нажал кнопку перезагрузки в моем теле, а я все еще загружаюсь.

— Нет. Я ничего не чувствую, — я вздрагиваю, когда встречаю взгляд доктора.

Опять этот взгляд. Что-то в его глазах меня не устраивает.

Врач осматривает мое тело, прежде чем предложить еще одну ободряющую улыбку.

— Мне жаль, что нам приходится встречаться при таких обстоятельствах. Я большой поклонник вашего вождения.

Темп работы кардиомонитора увеличивается, пока доктор переводит взгляд с меня на мою семью.

— Если вы не против, Чонгук, я бы хотел поговорить с вами наедине.

Никто ничего не говорит. Ни один человек не делает шаг, чтобы покинуть комнату.

Здесь так тихо, что капельница шумит сильнее, чем окружающие меня люди.
Что бы ни сказал доктор, это не может быть хорошо. Черт. Это рак? Разрыв какого-то органа? Зачем мне вообще понадобился хирург?

Я сжимаю в кулак свои дрожащие руки, не уверенный, что смогу сделать это сам.

— Все, что вам нужно сказать, вы можете сказать при них.

Брови доктора, как бы его ни звали, сходятся вместе, и он делает глубокий вдох.

— Вы сейчас находитесь под действием сильных лекарств, поэтому я прошу прощения за любое замешательство, которое вы можете испытывать в данный момент, — доктор подходит к концу моей кровати.

Его теплая улыбка уменьшается на долю секунды, превращаясь в то, что я не хочу видеть. Выросший бедняком и аутсайдером, я мгновенно распознаю жалость. Она написана на лице доктора. Это застает меня врасплох, потому что я давно не испытывал ее. С тех пор как я добился успеха и стал кем-то. С тех пор, как я начал жить своей мечтой и доказывать всем, кто сомневался во мне, что они были неправы.

По моему лбу стекают капельки пота.

— Просто продолжайте. Вы заставляете меня нервничать.

Хмурый взгляд доктора становится более выразительным.

— Мне очень жаль, Чонгук, но вы попали в крайне травмирующую аварию.

— Ни хрена себе. Ближе к делу, — вырывается у меня.

Майя делает резкий вдох.

— Гук.

— Все в порядке. Я могу представить, что это стресс, и я не помогаю. Не говоря уже о том, что изменения настроения и туманность ожидаемы при том количестве морфия, которое они дали вам для борьбы с болью, — его взгляд переходит с моего лица на нижнюю половину моего тела.

Я напрягаюсь.

Он выпускает дрожащий вздох.

— Я хочу, чтобы вы знали, что в аварии не было вашей вины. Вы абсолютно ничего не
могли сделать, чтобы изменить то, что произошло сегодня. Мне очень жаль, но мы не смогли спасти кости под вашим правым коленом. Они раздробились при ударе вместе с хрящом настолько, что нам не с чем было работать в операционной. Мы смогли провести экстренную ампутацию, чтобы спасти оставшуюся часть вашей ноги...

Все вокруг меня останавливается. Гудение аппаратов. Плач моей семьи, когда они ломаются передо мной. Весь этот чертов мир становится настолько темным, что граничит с черным. Одно слово ударяет меня, как таран по черепу.

Ампутация.

Ампутация.

Ампутация?

Я вцепляюсь в простыню, закрывающую нижнюю половину моего тела. Мой желудок скручивается от крика, который издает мама, поворачиваясь к отцу.

Я думаю о том, чтобы сказать семье, что доктор, должно быть, ошибается. Он должен ошибаться. Но что-то останавливает меня, когда я поднимаю простыню дрожащими пальцами.

Проходит секунда, и мир рушится вокруг меня. Одна секунда, чтобы понять, что моя жизнь закончилась, так и не начавшись. Одна секунда, чтобы пожелать вернуть все назад.

Я смотрю вниз на свое тело. Правая нога забинтована неправильно. Настолько, блять, неправильно, что я едва могу смотреть на нее, а кислота ползет по моему горлу. Я задыхаюсь и отворачиваюсь. Кто-то ставит пластиковый контейнер на мою грудь, когда желчь вытекает у меня изо рта.

Я никогда раньше не испытывал такой боли. Эмоциональной, граничащей с физической, как будто кто-то взорвал бомбу в моей груди.

Я не знаю, кто накрыл мое тело  простыней, но я благодарен за это. Я закрываю глаза и говорю себе, что все это не реально. Но у моего разума другие планы, он не позволяет мне думать ни о чем, кроме ноги.

Все, что ниже моего правого колена, отсутствует. Нога, которой я нажимаю на педаль. Икроножные мышцы, над которыми я ежедневно работаю в спортзале, чтобы стать сильнее. Та самая часть меня, на которую я полагаюсь во время каждого заезда, исчезла, как будто ее вовсе не было.

Слезы бегут из моих глаз. Я ненавижу, когда они скатываются по моим щекам. Я быстро смахиваю их, не желая, чтобы кто-то видел, как я расстраиваюсь. Все вокруг остается жутко тихим, пока мой мир разрушается. На месте сердца в груди образовалась пустота, соответствующая отсутствующей конечности.

Голос доктора нарушает тишину.

— Мне очень жаль, Чонгук. Я надеюсь, что мы сможем помочь вам скорее выздороветь. Для наших пациентов нормально чувствовать себя подавленными от шока...

— Шок? Знаете, что шокирует? Узнать, что моя сестра встречается с мужчиной, которого я не хотел видеть в ее жизни. Или, может быть, узнать, что я подпишу контракт с лучшей командой Формулы-1 после всего пары лет гонок. А это? Это, блять, катастрофа, — шиплю я. — Так что не притворяйтесь, что это что-то кроме смертного приговора, — я смотрю на доктора со всей ненавистью, на которую только способен.

Ненависть лучше, чем оцепенение, просачивающееся в мою кровь, стирающее все, кем я когда-то был. Ненависть — это то, за что я могу держаться. Ненависть — это то, что я могу вспомнить, когда ничто больше не поможет мне.

— Чонгук, — мой отец говорит кротким голосом, лишенным своей обычной уверенности.

Я не могу найти в себе силы побеспокоиться и извиниться. Я не могу найти в себе силы сделать хоть что-нибудь.

— Я хочу, чтобы все ушли, — говорю я негромко, но предложение несет в себе
ощущение законченности.

Плач мамы становится громче. Папа прижимает ее к своей груди, заглушая рыдания.

— Ты не должен быть сейчас один, — маленькая рука Майи вцепилась в мое плечо.

Ноа маячит за ее спиной, как гребанная тень, которой он и является. Я не могу смотреть ему в глаза. Признание его присутствия напоминает мне обо всем, что я потерял. Работа всей моей жизни пошла прахом всего за двадцать четыре часа.

— Все пропало. Одно неверное движение — и вся моя жизнь кончена. Одно глупое, мать его, движение по неправильной части тротуара, — я прячу лицо за дрожащими руками.

Я не хочу, чтобы кто-то видел мою боль или мои слезы, потому что это похоже на еще одну вещь, украденную у меня. Моя гордость. Мое мужское достоинство. Мое достоинство. Все это было украдено после одной ошибки. Одной разрушительной, губительной для карьеры ошибки.

К черту.

Жизнь закончилась. Одна ошибка, погубившая жизнь.

— Твоя жизнь не закончена. Мы все исправим, — громко говорит Майя.

Ноа кладет свою ладонь поверх ее, крепче сжимая мое плечо.

— Твоя жизнь не закончена, потому что я не позволю тебе опустить руки. Это не конец.

Я отказываюсь смотреть на него. Моя семья игнорирует мои протесты и стоит рядом со мной, пока я молча выхожу из себя, поддаваясь эмоциональной и физической боли.