Тень среди сосен

Это конец
Задержи дыхание и досчитай до десяти
Почувствуй, как двигается земля
И снова услышишь, как разрывается моё сердце

Skyfall" Адель

Выдыхая, я посмотрела на часы. Ещё было слишком рано для города - свет только начинал просачиваться сквозь листья деревьев, окрашивая кабинет деда в серо-золотые полосы. Я заварила галлон кофе. Не кружку, не турку, а именно галлон, потому что тогда мне казалось, что только такой объём жидкости способен удержать меня на плаву. Кофе пахнул горечью, как если бы в него всыпали прошлое, память и недосказанность, оставив её на дне чаши. Я пила почти не думая о вкусе, почти бегло, залпом, чтобы заполнить пустоту и время, которое с утра казалось бесконечно медленным и растянувшимся, как пластик под солнцем.

Телефон мигнул на столе. Мать. Потом два пропущенных звонка от Ники. Я хотела улыбнуться, хотела что-то объяснить, и на мгновение возникло желание поднять трубку. Но потом я просто закрыла глаза, дёрнула палец на экране, и телефон с хрипом отключился, словно испустил последний вдох. Он полетел в бардак на столе, и мне казалось правильным: пусть лежит, пусть не мешает. Сегодня мир должен был состоять только из меня и плана, и больше ни из чего.

Кабинет деда встретил меня запахом плесени и старой бумаги. Здесь всё дышало прошлым: стопки писем, покрытые пылью, глобус, который давно не крутился, старый абажур с трещиной на стекле, и тот самый сейф, чёрный, тяжёлый, словно окаменевший изнутри, как молчаливое обещание. Я села на стул, положила ладони на холодную панель замка и начала методично перебирать варианты.

Даты рождения - нет. Любимые числа дедушки и бабушки - нет. Комбинации, которые для других были бы логичными, не подходили. 120857 - мимо. 070204 - мимо. 8884 - слишком коротко. Я пробовала всё: годы войны, номера счетов, случайные цифры из записной книжки. Сейф молчал, и каждое «мимо» давалось мне с ощущением, что я сама - мимо всего, что должно было быть важным.

И тут как плутовская мысль закралось слово, которое я постоянно пропускала мимо себя: Sombra. Это имя, которое встречалось в письмах, чернильных заметках, на уголках старых конвертов. Я написала его на клочке бумаги и, почти автоматически, перевела буквы в цифры - телефонной раскладкой. 7-6-6-2-7-2. Шесть цифр. Я набрала код.

Сначала был тихий щелчок, как снятая маска, а потом громкий и уверенный - как подтверждение, что некоторые вещи приходят, когда их действительно ищешь.

Дверца отъехала. Внутри - не деньги, не документы. Всё было аккуратно: стопки книг, перевязанные бледными лентами; письма в жёлтых конвертах; фотографии, на каждом из которых зияла ровная дыра там, где должно было быть лицо. Пустота смотрела на меня оттуда, с бумаги, холодным взглядом, словно кто-то пытался стереть целую жизнь.

Я коснулась страниц. Бумага хрустела, запах старых чернил поднимался к носу, и чем дальше я листала, тем сильнее ощущалась мысль: это не просто архив - это карта чьей-то жизни, оставленная так, будто её собирались читать только при крайней нужде.

Рядом - связка ключей, блеск металла, оружие: револьвер Наган M1895, Mateba 2006 и пистолет Токарева. Всё лежало вместе, как если бы рука прошлого собирала доказательства и укладывала их в строгий порядок.

Фотографии с дырами - отдельный холод. Лица удаляли намеренно, стирали как память. На обороте одного снимка я увидела надпись: «Не связывайся». Чернила, разводящиеся каплями, казались плачем. Это было одновременно предупреждение и приглашение.

Я села в стул, сложив руки на коленях, и попыталась вспомнить что-то, что дало бы мне ощущение контроля.

Воспоминание первое: я была лет семи. Дед приходил поздно вечером, раздражённый, закрывался в кабинете и надолго исчезал из видимости. Бабушка Лилиана следила за ним, но никогда не подавала виду, что её пугает эта тишина и напряжение. Мне казалось, что в их доме нет той любви, что должна быть, но я не понимала, почему всё так. Дед и бабушка жили под одним потолком, но как будто в разных измерениях, иногда пересекались и понимали друг друга только молчанием.

Воспоминание второе: летние каникулы, бабушка поехала в магазин, а я осталась с дедом. Он был морщинист, серьёзен, и я боялась его взглядов. Но в какой-то момент он открыл ящик, и там была коллекция ружей. Он показал их мне, пытался объяснить, что оружие - это сила и ответственность. Мне было страшно, я не тронула ни одно. Боязнь крови и холода металла переплелась с уважением. Тогда мне было шесть или семь лет, и я впервые ощутила, что мир одновременно страшен и удивителен.

Воспоминание третье: дед хотел научить меня держать ружьё, стрелять, быть точной и собранной. Бабушка вернулась и накричала, забрала меня на кухню, чтобы готовить блинчики. Контраст угрозы и заботы навсегда запомнился мне как первое ощущение внутреннего конфликта между опасностью и безопасностью, доверием и страхом.

Вернувшись в реальность, я ощутила, как тяжесть всего увиденного давит на плечи. Между стопками бумаг, рядом с оружием, лежали высохшие красные розы. Лепестки потемнели, но аромат всё ещё был густой и приторный. В голове всплыли бабушкины слова: «Красные розы не к добру. Ненавижу их. Запомни, Белла, в этом цвете всегда есть кровь».

Я не тронула их, просто смотрела. Чем дольше, тем больше казалось, что лепестки дышат, будто хранят в себе что-то живое.

Я села в свой Maybach. Мотор зарычал, словно чувствуя моё состояние. Асфальт дрожал под колёсами, город мелькал размытыми огнями. Мне нужно было исчезнуть и одновременно найти ответы.

Клуб. Огни, бас, толпа. Вибрация пронизывала тело, смешиваясь с запахами дыма, алкоголя и пота. Бар гудел, свет резал глаза. Я хотела раствориться в шуме.

Первый стакан виски - со льдом, горечь и холод. Второй - язык тяжелел, пересохло горло, начало мутнеть сознание. Третий - мысли расплывались, похмелье в голове, внутренний туман. Всё смешалось: шум, свет, запахи, воспоминания, страхи детства, деды, бабушки, оружие, розы.

Я смотрела на людей вокруг - пятна света, пятна движения. И только одна мысль не отпускала: «Если он хотел, чтобы я исчезла, то он своего добился». Имя Хантера в голове звучало как утверждение, как правда, которую нельзя изменить.

Внутренний голос говорил: «Ты потеряна, но при этом жива. Ты видишь, понимаешь, знаешь, но не можешь ничего изменить сейчас». Я закрыла глаза, и мир клубной музыки растворился в памяти, в прошлом, в запахе роз и холоде металла.

Я ощутила, как сердце бьётся в ритм баса, как кровь горит в венах, как мысли вязнут и расплываются. Всё вокруг - шум, свет, запахи, тело, страх и тишина внутри. И только одно - память, воспоминания и ощущение, что кто-то, где-то, сделал так, чтобы я исчезла. И он своего добился.

Музыка стучала, как сердце в груди. Басы били в пол, в стены, в кровь - будто кто-то изнутри задавал ритм, чтобы я не могла остановиться. Свет резал, мелькал, ломался, превращая лица вокруг в неясные всполохи. Люди смеялись, касались, танцевали, а я стояла у барной стойки, цепляясь за стакан, будто он был единственной опорой в этой жидкой, мутной реальности.

Третий стакан ушёл слишком быстро. Лёд звякнул, горло обожгло, язык стал тяжелее, движения - медленнее. Виски расползался по венам, делая всё вокруг мягче, тише, опаснее. В голове появлялся тот самый туман, как в старых снах, когда всё будто бы ясно, но ты не можешь вспомнить, почему тебе страшно.

Я смотрела на танцующих. Их тела двигались в ритме, но лица были пустыми. Я хотела понять, где заканчивается человек и начинается тень. Улыбки - механические, глаза - стеклянные. Все здесь что-то скрывали. И, может, я тоже.

Мир начал плавиться. Свет мигал, превращаясь в красное, синее, белое - и каждое мерцание будто обнажало новые куски памяти.

Воспоминание.
Бабушка принесла в дом огромный букет роз. Их было так много, что комната сразу наполнилась запахом - густым, сладким, почти удушающим. Красные, алые, чуть тёмные, с каплями воды на лепестках.
Когда дед увидел их, он остановился у двери, будто споткнулся о воздух.
- Откуда это? - спросил он. Голос был низким, тяжёлым, как свинец.
Бабушка вздохнула, не глядя в его сторону.
- Хоть я и не люблю розы, особенно красные, - сказала она, - но я люблю цветы. Кто-то выбросил их возле мусорки. Жалко ведь... они ещё живые.

Дед подошёл ближе, грубо схватил букет за стебли, как будто держал не цветы, а змею. Его пальцы дрогнули, когда шип впился в кожу. Он не заметил боли. Разжал руку - лепестки упали на пол, запах стал резче.
Потом он начал их считать. Один, два, три... двенадцать. Или одиннадцать - я уже не помню точно. Он взял половину, сжал их так, что сок выступил на ладонях, и ушёл в кабинет, не сказав ни слова.

Когда я прибежала к бабушке, она сидела на полу, закрыв лицо ладонями. Я обняла её за плечи, как могла, и прошептала, что всё будет хорошо. Что, наверное, просто у деда проблемы. Что он устал, что злиться - это не страшно. Я ведь была ребёнком, и дети всегда ищут оправдания взрослым.

Потом я начала собирать розы по ковру. Лепестки были мягкие, бархатные, пахли пылью и кровью. Я бросала их вверх, делая вид, что идёт дождь. Красный дождь.
Бабушка подняла голову и тихо сказала:
- Осторожней, Белла. Иногда даже белые цветы опаснее красных. То, что кажется безобидным, может оказаться твоей погибелью.

Музыка резко ударила в уши, вернув меня в настоящее. Я стояла у стойки, глядя на свои руки. Виски стекал по пальцам, и мне показалось, что это не алкоголь, а кровь.

- Ещё? - спросил бармен.
Я кивнула. Голос застрял в горле, язык не слушался. Всё тело было ватным.

Ещё один глоток - и мир снова размывается. Блики света на потолке - как лепестки, кружатся, падают, исчезают. Воздух дрожит, клуб полон теней, каждая из которых могла бы быть кем угодно.

Я подумала, что если бы сейчас подошёл кто-то знакомый - я бы не узнала. Даже если бы это был он.

Музыка набирала обороты. Люди вокруг стали единым телом, а я - его крошечной клеткой, потерянной и ненужной. Кто-то задел плечо, я едва не выронила стакан. В голове шум, звенящий, как электричество под кожей.

Я попыталась вспомнить, зачем вообще сюда пришла. Чтобы забыться? Чтобы доказать, что могу быть одна? Или чтобы услышать в этом шуме хоть что-то настоящее, хоть один честный звук?

Ответа не было.

Где-то в стороне смеялись - женский смех, высокий, режущий. Напомнил бабушкин, только без тепла.
Я закрыла глаза. Всё вращалось, всё казалось неправильным. Виски сделал язык тяжёлым, мысли спутанными. Я ощущала, как что-то внутри меня тихо ломается, как будто та тонкая нитка, на которой держалась реальность, начала рваться.

«Ты не справишься», - шепнул внутренний голос.
«Справлюсь», - ответила я.
«Ты уже не знаешь, кто ты».
«Я - Белла», - прошептала я вслух. - «Я просто пью».

Бармен посмотрел странно, но ничего не сказал. Он привык к таким. Здесь все что-то теряли, кто-то - память, кто-то - любовь, кто-то - себя.

Я поставила пустой стакан на стойку. Мир пошатнулся, и мне показалось, что я стою не в клубе, а снова в дедовом кабинете, среди запаха старых книг и мёртвых роз.

В висках стучало: одиннадцать или двенадцать?
Почему он пересчитывал? Почему выбрал именно их? Почему из всех цветов - розы?

Ответов не было, только гул, и этот гул будто повторял: «Не связывайся».

Я вздохнула, закрыла глаза и позволила музыке поглотить всё. С каждой секундой она превращалась в пульс, в дыхание, в голос, в море, которое уносит далеко от берега, где осталась я - маленькая, испуганная девочка с охапкой лепестков в руках.