Дети леса. Тайна любви.

плей-лист: i know-irma
______________________________
Умирать не страшно. Страшно - оставаться живым тем, кто тебя любил и с кем прошёл половину жизни. Страшно видеть, как те, кто делил с тобой смех, обиды и бессонные ночи, остаются одни и привыкают к пустоте. Кто-то переживёт утрату и снова научится улыбаться, но кто-то уже никогда не посмотрит на старую фотографию без тихой, тупой боли, не отзовётся искренней улыбкой на чужую шутку и не станет радоваться любимому блюду. Он будет молча листать снимки, гладить предметы, которые пахнут ушедшим, сжимая зубы, чтобы не разрыдаться. Ничего нельзя изменить - ни возвратить время, ни поправить слова, оставшиеся недосказанными. Ты будешь искать его глазами по дому, ждать на пороге, всматриваться в темноту комнаты, словно можно будет увидеть силуэт, сделавший чашку чая. И каждый раз возвращаешься к одной мысли: он умер. Его нет.

                                            ***

Сначала в сознании бубнил какой‑то отдалённый звук - не музыку и не метроном, а прерывистое, почти механическое пищание. Её веки тяжело сопротивлялись, но всё-таки распахнулись. Белый потолок, яркая лампа, резкое световое пятно. Голова казалась ватной, каждая попытка повернуть её вызывала резкую боль. К пальцам на левой руке были прикреплены провода и прищепки датчиков, которые мерцали на мониторе и отмеряли её пульс и давление ровным, спокойным писком. Она поняла, что находится в палате - небольшая, одинокая, со стулом у койки.

Повернувшись, Луна увидела, что у её кровати спит Зак. Он сидел, скрючившись на простом деревянном стуле, лицо опущено, дыхание ровное. Но кожа вокруг его закрытых глаз была распухшей и окрашенной - тёмные пятна от слёз, губы бледные и слегка потрескавшиеся, нос покраснел. Значило, он плакал совсем недавно. Вид этого, не желая, сжал ей сердце. Её втянуло дыхание, в груди боль от ран, но и от горечи, так что она вынужденно задержала его.

Она попыталась сесть, но боль в боке заставила её замереть. Под одеялом чувствовалась какая‑то тугая повязка - половина тела была забинтована. Луна хмурилась, но, стиснув зубы, всё же встала. Холодная плитка под ногами заставила её вздрогнуть, но она шла к окну - тонированное стекло, в котором отражалась её исчерканная, измученная фигура как в зеркале.

Её взгляд метался по телу. На руке был тугой шрам, оставленный Клиффом в их последнем поединке. Девушка аккуратно провела пальцем по ткани футболки, оттянула ворот и увидела на плече ещё один шрам, глубже и чётче - след от когтей Джеффри. Невольно улыбнулась сквозь боль - память была болезненной, но живая: запах крови, металл стали, скрежет и маты, которые потом превращались в их вечные споры. Её пальцы зацепились за застаревшие пурпурные следы укусов на шее - те самые, что оставил тот же последний парень. Всё это были штампы их совместной жизни, как медали, которые нельзя снять.

Она тянулась ниже, чтобы заглянуть под повязку, но ткань мешала - бинты туго натянуты, и любое движение резонировало болью по телу. Луна закрыла глаза и на миг представила, как было бы легче, если бы рядом был кто‑то, кто не позволил бы ей чувствовать себя одной в этой больнице. Она резко и беззвучно вдохнула и услышала, как рядом зашевелился стул.

— Луна? — прошипел Зак, поднимая голову. Его глаза медленно открывались, ещё мутные, но в них уже читалась надежда. Он выглядел так, будто сидел у неё так часами, без сна - это подтверждало застывшее выражение лица и дрожащие руки.

Она улыбнулась, не сразу подавая виду, как вся улыбка рвет в груди. Это была тёплая, но усталая улыбка, тусклая от ночей и переживаний.

— Луна — уже выкрикнул он покрываясь к ней, но лучше поспешил остановиться потому что вспомнил про её рану, его руки замерли в воздухе. Так растерянно и невинно.

Луна медленно подошла, не спеша, оценивая его состояние так же, как он оценивал её. Она подхватила его за подмышки, прижалась к нему - это были знакомые, родные объятия, такие, которые лечат и не требуют объяснений.

Парень опустил голову на её плечо и начал всхлипывать тихими каплями, которые падали на её футболку. Его дыхание сбилось, оно было рваным и влажным. Он дрожал, будто холодный ветер проходил по ногам, но не от температуры - от переживания, от того, что могло случиться.

— Эй, ты что, совсем? — прошептала она, пытаясь смеяться, чтобы заглушить его страх. — Ничего не случилось, никто не умер.

Она отпустила его слегка и посмотрела в глаза. Он пытался сдержать эмоции, потому что был сильным, потому что так учились они - не показывать слабости в людях вокруг, но сейчас всё это рушилось. Зак поднял голову, глаза блестели от слёз, но он сделал попытку улыбнуться.

— Какая же ты дура... — тихо проговорил он, сам стараясь остановить поток. Слова вырвались с лёгкой усмешкой, но в голосе был страх и облегчение одновременно: она жива. Он наклонился ближе, губы его дрогнули, и смех превратился в новый плевок слёз.

— Крылатая! — раздался крик из коридора. Луна обернулась.

Тикаани влетела первой и буквально врезалась в спину Клиффа, за ней ворвался Бо. Все трое застыли в дверном проёме, уставившись на неё так, словно увидели призрака, который встал из могилы. Их лица были бледные, глаза расширены, дыхание короткое.

Тикаани первой сорвалась к ней в объятия, затем кинулись и остальные: Бо, Клифф. Девушка держалась крепко, будто боялись, что если хоть на секунду отпустит, Луна снова исчезнет. Клифф толкнул её за плечо, тараторя что‑то, пытаясь связно объяснить случившееся, а Бо уже побежал дальше по коридору, за ним - громкие шаги остальных. Кто‑то из команды прибегал, надеясь убедиться, что все в порядке.

— Твою же мать! — влетела Холли, едва перекрыв весь шум. Не сказав ни слова, она прыгнула к Луне и стала обнимать, шепча сквозь стук сердца и слёзы — Безмозглая дурочка, зачем ты под пули прешься?!

Объятия сжались, Тикаани, Холли и сама Луна стояли в плотном круге, в котором казалось, что весь мир наконец вернулся на место. Зак, слушая этот хоровод эмоций, прислонился к подоконнику и улыбался во весь рот, широко и немного устало.

— Сколько я была без сознания? — Луна оторвалась, улыбаясь, хотя каждая улыбка давалась через боль в животе. Она пыталась шутить, чтобы заглушить застывшее в горле содрогание.

Ребята переглянулись, как будто не решаясь кому первому сообщить правду. Холли посмотрела на Клиффа с таким выражением, будто давала ему слово, и он, тяжело выдохнув, произнёс коротко:

— Неделю.

— Что? — рот Луны невольно раскрылся. Неделя - звучало как вечность и как мгновение одновременно.

— Если бы ты знала, что здесь творилось, пока ты спала... — Холли заговорила быстро, слова норовили вывалиться друг на друга. В палате тут же поднялся шум: кто‑то пытался вставить свои реплики, кто‑то перебивал, кто‑то эмоционально жестикулировал. Тикаани и Зак скручивали друг другу руки, показывая какие‑то театральные пассы, пытаясь передать всю ту сумятицу, что царила у них тогда. Слова смешивались с жестами, и Луна не знала, то ли смеяться, то ли плакать, комичный спектакль друзей одновременно смешил и режал.

Бо подошёл с каким‑то цветком в руках, пытаясь состроить серьёзное лицо. Но цветок оказался колючим - по‑видимому, как шутка, он ткнул им в Зака, изображая шокер, Холли и Клифф расплакалось от смеха, заразительного и громкого, и даже Тикаани не удержалась, выпустив из себя хохот, который стлался по палате как теплое облако.

Луна наблюдала это с тихим умилением: ребята, их привычные выходки - всё это было знакомым и родным. Но в глубине души щемило, не отпускающая тревога, какая‑то пустота, которая не даёт совсем расслабиться.

— А где остальные? — наконец спросила она, и в её голосе слышалось больше надежды, чем любопытства. Её сердце просило увидеть тех, кого она не могла забыть ни секунды: особенно одного - кудрявого парня, который занимал особое место в её мыслях.

— Сегодня все в школе, идёт подготовка к кое‑чему, но — начала Тикаани, объясняясь, но через мгновение её лицо просветлело, и она бросила короткий взгляд в коридор. — Твой ненаглядный Джеффри тут.

Луна резко обернулась к выходу и ощутила, как сердце дернулось сильнее. В дверях стоял он- Джеффри. Он замер, словно вкопанный, глядя на неё с открытым ртом, глаза бегали по её лицу, по бинтам, по шрамам - все здесь, у его взгляда, словно проверяли, что она действительно настоящая, что она не сон.

Он сделал быстрые шаги, расстояние между ними исчезло за секунду. Не спросив разрешения, он схватил её за щеки и поцеловал: резко, как будто хотел выдавить из себя долгую неделю тягучей тоски, но в этом поцелуе была и надежда, и отчаяние, и облегчение - всё вместе, смешалось в один горячий жест. Луна не успела даже понять, что происходит, он оторвался, затем прижал её крепче, уткнувшись лицом в её плечо, словно побоявшись, что она опять растворится.

— Ты... ты нас напугала, — хрипло прошептал он ей на ухо, так тихо, что слышала только она. В его голосе не было шутливости - только обнажённая правда. В этом состоянии он выглядел по‑детски уязвимым, такого она давно у него не видела.

Луна прижала его к себе, несмотря на то, что боль в животе тут же усилилась от резкого движения. Её пальцы сцепились за его спину, и она почувствовала, как его тело дрогнуло от облегчения.

— Так, малышня, думаю, пора оставить молодожёнов наедине! — Скомандовал Зак, хлопнув в ладоши. Он начал подталкивать всех к выходу, но в последний момент обернулся и, гордо расправив плечи, провозгласил: — Я назову детей твоим именем, Гвен Стейси.

Смех взорвался снова: гулкая и щемящая шутка. Дверь захлопнулась, оставив Луну и Джеффри наедине в прохладной палате. Она ощущала, как он всё ещё сжимает её, как его дыхание неровно стучит на её шее.

Он отодвинулся, чтобы лучше разглядеть её лицо, каждую линию, каждую деталь, как будто записывал её в памяти вновь. Его глаза блестели: недосып, слёзы, запах больницы - всё это напоминало ему, каким тяжелым был этот период. Он выглядел измождённым, он провёл здесь дни и ночи, не выходя из палаты. На самом деле, он почти не ел, не спал, иногда посапывал, засыпая у её кровати, и лишь теперь, доверив Холли кресло, позволил себе короткую смену, чтобы посидел Зак.

— Пожалуйста, я тебя умоляю, прекрати всех спасать... — он шептал, глубоко вдыхая, глаза горели. — Потому что я не хочу быть Человеком-пауком или Питером Паркером, который не сумел тебя спасти.

Луна сжала губы, потом наклонилась и поцеловала его мягко. Он ответил сразу, руку скользнула в её волосы, пальцы крепко сцепились у виска, глаза закрылись. Невозможно было словами передать, как он скучал по этим губам, по её голубым глазам, по белоснежным волосам и по упрямству, из‑за которого она шла под пули.

Дверь с тихим щелчком открылась, и в проём вошёл знакомый силуэт. Пара оторвалась друг от друга, оба молча посмотрели на входящего.

Джеймс осторожно выглянул в коридор и, закрыв дверь, сел прямо напротив них, на стул у кровати. Его лицо было спокойным - как всегда,, но в голосе прозвучало что‑то тёплое, почти человеческое, когда он произнёс.

— С возвращением, девочка.

Он посмотрел сначала на Луну, затем на Джеффри, и добавил.

— Джеффри, не оставишь нас?

Парень убрал руки, кивнул, и в его лице читалась усталость, смешанная с облегчением. Перед уходом он ещё раз взглянул на Луну, глаза шептали: «Не переживай, всё в порядке», затем вышел.

Луна медленно отступила и села на койку, наблюдая за Джеймсом. Её мысли путались: он был всегда холоден и строг, человек с застывшей целью в глазах, и сейчас она никак не могла понять, зачем он сидел рядом, зачем спрашивал про её здоровье. Было в нём что‑то иное - мягкое, озабоченное.

— Как ты себя чувствуешь? — сухо поинтересовался он, но в вопросе слышалась профессиональная забота.

— Лучше, — ответила она честно. — Но не укладывается в голове, что я была без сознания неделю.

Джеймс кивнул, глаза его внимательно скользнули по её лицу, фиксируя следы ранений, бинты, шрамы.

— Ты многое пропустила, — сказал он ровно. Затем, после паузы. — Ты помнишь, как всё случилось? Как отключилась?

Луна глубоко вздохнула, напряглась, пытаясь сшить воедино разрозненные обрывки памяти: яркий свет, последний выстрел, зверинный взгляд Меллинга, ярость и затем - удар, который словно вытеснил воздух из груди. Она вспомнила, как бросилась вперёд и закрыла Холли своим телом, звук сирен, разлетавшийся вокруг.

— Помню, как всё закончилось и как я упала... — её голос дрожал. — Что случилось с Меллингом?

Джеймс не отводил взгляда. Ответ пришёл быстро, будто это давно прописанная формула.

— Он теперь за решёткой.

Луна раскрыла рот от удивления, в груди почему‑то потеплело. Она ждала совсем другого - мести, расплаты, но услышанное звучало почти... окончательно. Джеймс продолжил.

— Те коды, которые ты крала для Донована, были паролями от банковских счетов обычных людей. Миллинг наживался на них. Ты помогла ему, не зная истинного назначения - украла эти пароли. В итоге сумма в хищениях приблизилась к семидесяти миллионам долларов. Его закрыли надолго, как и всю его сеть.

Луна не знала, радоваться ли тому, что узнала правду, или взывать к стыду: весь этот период она, по сути, финансировала жизнь преступной сети. Её пальцы непроизвольно сжали край простыни.

— Я... — начала она, но слова застряли в горле. Мысли путались, в памяти снова вставала сцена - лица людей, чьи счета были опустошены, числа, которые становились чьими‑то судьбами.

Она резко вспомнила ещё одно имя - Мэдисон. Сердце ёкнуло.

— Что стало с Мэдисон? — вырвалось у неё. Голос сам собой ускорил темп: паника, надежда и страх смешались.

Джеймс словно отбросил что‑то невидимое, лицо его на мгновение потемнело. Он отвернулся, как будто не мог смотреть прямо в её глаза.

— Её нет. — сказал он коротко.

Эти слова свалились на Луну, как холодный дождь. В комнате похолодело, воздух показался слишком тяжёлым. Сквозь пелену у неё проползло чувство вины - оно сжимало грудь, делая дыхание трудным и узким.

— Мне... — Луна задыхалась, в горле застрял ком. — Мне так жаль.

Джеймс тяжело вздохнул.

— Это не твоя вина, — выдохнул он, но в его интонации слышалось какое‑то иное: будто он хотел добавить «не твоя, а моя», но остановился. Словно что‑то удерживало его от полного признания.

Молчание повисло в комнате. Луна чувствовала, как в груди роится предчувствие, недоговорённость, которую она не могла расшифровать.

Наконец она собрала силы и задала те вопросы, которые не давали ей покоя.

— Вы правда спасали меня? — её голос дрожал, но Луна старалась удержать прямо глаза на Джеймсе. — И правда ли, что Мэдисон знакома с моей мамой?

Джеймс на мгновение уставился в одну точку, будто выбирая слова. Потом наклонился ближе, и в его глазах на короткий миг мелькнула уязвимость, которую Луна раньше не видела.

Джеймс смотрел на Луну так же по-детски, как когда-то раньше - с тем тонким, невинным трепетом, который бывает у людей, сохранивших в себе частичку детской веры. Но в его взгляде лежала и уверенность, не властная, а выстраданная: он видел перед собой девушку, прошедшую через столько утрат и травм, что взрослому разуму от этого становилось тяжело. В его словах слышалась усталость и сожаление, но в них была и правда.

— Она залечила свои раны, спасая тебя, — сказал он тихо. — А я... я сыпал на них соль, пытаясь спасти всех сразу.

Луна не сразу поняла, о ком и о чем он говорит. Слова застопорились в её голове. Но в голосе Джеймса было что‑то такое, что тянуло за собой. Он продолжил, медленно и честно.

— Я облажался. Делал всё не так. Думал, что спасаю мир, а она хотела спасти тебя. Твоя мама была с ней очень близка.

Эти слова пробили её насквозь. Весь тот сарказм, который он кидал в её адрес раньше, все издевки и резкие фразы - на миг утонули в новой тишине. Луна почувствовала странное, теплое сожаление: не жалость к себе, а как будто к человеку, который так часто пытался поступить правильно и неизменно ошибался. Вопросов она не задала. Она просто смотрела, видя, как Джеймс сжимает кулаки, как пытается удержать в себе ещё что-то невысказанное.

— Я в розыске, — сказал он внезапно, встав со стула. Его лицо стало жестче. — Меня ищет Совет оборотней. Думают, что я подверг опасности детей - будто я дал добро на ту операцию, которая их ставит под угрозу. Раньше я работал с Милингом, теперь это против меня.

Луна подпрыгнула, от неожиданности губы её поджались, в голосе проснулась паника.

— Что? Но вы же помогли! Вы вытащили меня. Без вас... нет, так нельзя. Мы сможем дать показания. Мы скажем правду.

Джеймс откинулся спиной к окну и вздохнул так, как будто ему было трудно держать и это дыхание. Он поднял на неё глаза и протянул руку.

— Нет, Луна. На этом наши пути расходятся. Я видел, как ты растёшь, как снова встаёшь на ноги в тех местах, где многие бы утонули. Ты сильная, я верю в это. Ты не оружие. Ты просто подросток, который пытается жить обычной жизнью. Мне нельзя больше появляться - моя тень тянет за собой проблемы, и мне не хочется, чтобы из‑за меня тебя снова тянули на допросы и подозрения. — молчание, а за тем более мягкое. — Удачи, боец.

Его голос был ровным, в нём не было тирании и не было мольбы - только спокойное, твёрдое решение. Луна тяжело опустила руку и, не отрывая взгляда, протянула её навстречу. Его ладонь была тёплой. Он сжал её крепко - слишком крепко, чтобы это было просто прощание.

Когда Джеймс отступил к окну, тело начало меняться. Сначала показалось, что это оптическая иллюзия: плечи как будто сжались, руки уменьшились, шея сложилась иначе. Луна удержала взгляд: в комнате стало тихо. Спустя секунду перед ней уже не был высокий мужчина - в воздухе висела сова, величавая и бесстрастная, расправляющая крылья. Плавно, почти бесшумно птица поднялась и вылетела наружу.

У неё сжалось сердце, не от страха, а от пустоты: словно кто‑то аккуратно вынул из груди кусок привычного мира. Луна подбежала к подоконнику и упёрлась руками, чтобы не упасть. Сова взмыла, её силуэт на мгновение задержался на месте и направился в сторону гор, в тёмную линию, где начинался лес. Луна смотрела.

Она мягко улыбнулась и раскрыла ладонь которую совсем недавно пожала мужчине. У Луны осталась маленькая записка. Бумага была тонкая, но слова на ней - чёткие: «Мивоурк. Номер: 113». Луна взяла её, прижала к груди и впервые за долгое время почувствовала не только потерю, но и тревожную надежду: это было как ключ, оставленный на прощание.

***

Спуск по больничной лестнице казался быстрее, чем поднимался её пульс. Сердце всё ещё стучало громко от встречи с Джеймсом и от той неизъяснимой боли, что оставил его уход. Директор отделения подписал документы: «разрешение на выписку», и на бумаге стояла пометка, что школа снова берет на себя как ответственную инстанцию. Это было формально, но для Лунианы означало свободу - возможность вернуться к привычной жизни, по крайней мере внешне.

— Луниана! — позвала её Кристалл, пряча в голосе тревогу и облегчение. — Как ты себя чувствуешь?

— Лучше, — ответила Луна и пробила короткую улыбку благодарности. — Спасибо за то, что выписали меня. Я бы ещё сутки не выдержала в этих стенах.

Кристалл подошла, словно желая быть на одном уровне с ней, и проверила взглядом: глаза Луны были ясны, но в них светилась уязвимость.

— Я рада, — сказала Кристалл тихо. — Надеюсь, ты действительно чувствуешь себя лучше. И тебе придётся дать показания перед Советом оборотней. Не все до конца поняли, что там произошло. Им нужно твоё объяснение.

Луна поджала губы и на миг замолчала. Ответ был прост: правда. Но правда никогда не бывает простой, она никогда не скажет, что там произошло, никогда честно не признается. Она вздохнула и сказала спокойно:

— Я расскажу. Всё, что помню.

Машина уносила её дальше от больничного света, Луна тихо прошептала сама себе: «Я расскажу. Всё, что помню». Это было вранье, но иначе никак.

_____________________
ну вот и осталась нам одна глава.