Глава 98. Страшно.
Тело бросило в ледяную дрожь. Было холодно. Луна попыталась разлепить глаза: сначала всё казалось смутно знакомым - мягкое кресло, запах чая, тихий голос врача. Потом будто кто‑то резко перевёл съёмку: вперед вырвалось нечто другое - бетонный потолок, тусклый свет. Он исходил ниоткуда.
Она с усилием поднялась. Три бетонные стены окружали её сгустком тишины. Небольшая комната - единственная скрипучая кровать, раковина с холодной водой и унитаз. Холод стекал по спине, мысли были разбиты на мелкие осколки воспоминаний: приём у психолога, чай, пустота и дальше полнейший разрыв.
Луна подскочила к прозрачной стене. За ней было ещё помещение, выдержанное в том же бетонном минимализме, но пустое - ни души, только эхом повторявшийся её собственный хриплый вздох. Стекло оказалось слишком толстым, громадным, как стена из воды, когда она приложила ладонь, чувствовала, что руки тонут в его толщине. Сердце забилось чаще - нереальность усиливала паническую готовность бежать, ломать, кричать.
Она начала бить по нему кулаками, но звук отдавался скорее в голове, чем в комнате.
— Эй, здесь есть кто-нибудь? — сорвалось с неё в один рывок. — Джеффри! Дориан! Зак! Джеймс?! - имена вырывались как спасательные круги, бросаемые в пустоту.
Ответа не было. Ни шагов, ни голосов, ни шороха только её собственное дыхание. Пульс вибрировал в висках. Она собиралась ударить сильнее, оторваться от стекла, разломать его, когда с другой стороны железная дверь со старым ржавым скрипом распахнулась.
Луна затаила дыхание. Тёмная фигура появилась в проёме, и в ту минуту казалось, что мир сжался до ширины коридора. Женщина вышла из тени: среднего роста, волосы, собранные в строгий узел, пальто, от которого веяло чистотой и сухой холодностью. Её лицо было спокойным.
— Вы... — начало застряло у Луны в горле. Взгляд остановился на ней, и в нём смешались недоумение и ненависть.
Дверь за Мэдисон заскрипела и захлопнулась, и Луна инстинктивно обвела глазами комнату в поисках слабого места, любой щели.
— Как ты себя чувствуешь, Луниана? — спросила женщина ровным голосом, будто говорила о домашнем задании, о почте, о чем‑то вполне бытовом.
Имя прозвучало иначе - Луниана, как будто человек, который его произнёс, знал её целиком, но не собирался делиться этим знанием. Луна нахмурилась. Вопрос казался насмешкой: её держали в коробке, словно птицу, и спрашивали, всё ли в порядке.
— Вы засунули меня в клетку, как какое‑то животное, а теперь говорите о самочувствии? У вас с головой всё в порядке? — слова рвались наружу шипом. Сердце налилось раздражением, замкнутое пространство то, что она терпеть не могла с детства.
В детстве, когда её водили в зоопарк и она мимолётом смотрела на загоны, Луна отворачивалась. Ей казалось, что хозяева вольеров, люди, рады лишь власти. Мгновения, когда кто‑то другой решает, куда идти и что можно делать, вызывали в ней зверьющее отторжение.
— Луна, — Мэдисон тихо дернула головой. — Это ради твоей безопасности.
— Или вашей?! — вырвалось у неё внезапно, болезненно. В памяти всплыла последняя фраза мистера Джеймса, как будто это была подсказка. Задуманное «ради безопасности» становилось прозрачно циничным: чья безопасность важна? ей ли, или тех, кто запер её здесь?
Женщина замолчала, в её глазах появился вопрос, но не такой, что требовал ответа - скорее это был лезвие, изучающее реакцию.
Луна наскоро попыталась собрать факты: как она пришла к Джеймсу, зачем, что именно обсуждали. Всё в её голове складывалось в невнятный пазл: с Джеймсом она говорила о Доноване.
— Подождите... — голос её неожиданно ослаб. — Вы... вы знали про Донована?
Слова сдвинулись из неё как крик, потому что если это правда, если они знали - тогда её визит к Джеймсу переставал быть просто разговором. Это стало началом чего‑то, в чём она была пешкой.
— Луна... — Мэдисон сделала шаг ближе к стеклу, её лицо не менялось.
— Вы же не думаете, что я в этом виновата? — Луна вспыхнула, заслоняя собой боль. — Ничего не было. Я... я не могла повлиять. Летучие мыши так не умеют! Да и любой другой оборотень!
— Успокойся. Тебе нельзя нервничать, — ответила Мэдисон спокойно. Эти слова - «успокойся», «не нервничай» звучали как запрет на существование эмоций. Луна вздрогнула. Нужно было не средством утешения - это было попыткой обесценить её переживания. Как могли они решать, что ей можно, а что нет?
— Я же не беременна, чтобы со мной разговаривали так. Вы не имеете права удерживать меня! — голос Луны пронзил воздух.
Мэдисон покачала головой, в её взгляде смешались и жалость, и строгий расчёт.
— Думаю, ты ещё не готова. Ты не была так истерична раньше, — сказала она тихо. Эти слова упали на Луну, как холодный нож.
Она прижалась лбом к стеклу и ударила по нему кулаком. Стук эхом отскакивал от бетонных стен, возрождая унылый рёв в груди.
— Меня будут искать. Вся школа поднимется на уши, если ученица пропадёт. Меня найдут рано или поздно! — крикнулась она, надеясь, что кто‑то за стенами услышит, прорвёт этот запертый круг, вытащит её. Но Мэдисон стояла, не оборачиваясь, и затем просто закрыла дверь.
Звук закрытия, тот же ржавый скрип, стал точкой. Она осталась одна.
Луна издала долгий, истовый крик, который больше напоминал рёв, чем человеческий вопль. В нём были и злость, и страх, и безысходность - всё смешалось. Затем крик растаял, превратился в хрип, а руки задрожали.
Она схватилась за голову, пальцы впились в кожу, ища опору. Попыталась думать логично: стекло не поддаётся, дверь железная, коридор вне поля зрения. Колотила стену, царапала стекло когтями, оставляя тонкие следы крови. Кожа ладоней горела, но стекло не трескалось. В пальцах пульсировало бессилие.
Раздражение било в ней, словно электрический ток. Девушка не сдержалась: схватила белоснежный матрас обеими руками и с криком перевернула его. Рваные движения - когти впивались в ткань, пружины заскрипели и рванулись наружу. Матрас разлетался на клочья: наперебой ломалась ткань, лезли наружу куски поролона и железа. Она била, царапала, рвала - каждая мышца работала, выплёскивая злость, накопленную за дни и ночи.
Её движения были агрессивны и бессмысленны, но в этом была какая‑то торжественная чистота: с каждым оторванным кусочком уходило напряжение. Всё кончилось тогда, когда от предмета не осталось ничего живого - только голый каркас пружин, свисающий, как скелет. Девушка глухо выдохнула, опустилась на колени и тяжело дышала. В груди как будто лопнуло: ярость сменилась вакуумом.
Пришла пустота, а за ней - страх. Она села на пол, поджала колени к груди и уронила голову на них. Мысли вязли, как в густом мёде: думать было тяжело, каждая попытка причиняла боль.
Она пыталась понять: зачем Мэдисон и Джеймс засадили её в эту клетку? Какую угрозу она могла представлять, если всё, что она делала - пыталась управиться с собственными чувствами? В голове всплывала пугающая версия: а что если она в самом деле навредила Доновану?
Картины прорывались одна за другой. Был вечер с дядей - обычный для них спор, затем странный взрыв в груди: эмоция, какая‑то энергия, которой она не знала. В тот момент её глаза непроизвольно пожелтели - такой яркий, чужой свет, что она никогда не видела подобного у себя. После этого Донован, изменился навсегда: путался в словах, начинал теряться, а вскоре и вовсе сошёл с ума. А она сама рухнула в обморок, не в силах объяснить, что случилось.
Но как узнали Джеймс и Мэдисон? Кто рассказал им, что именно она была рядом в тот момент? Может, кто‑то наблюдал? Или сама магия оставила следы, которые они нашли? Вопросы копились, будто маленькие колючки, и каждая ранила по‑новому.
Страх и вина сливались: страх перед тем, что она неуправляема, вина за то, что чьё‑то сознание могло пострадать из‑за неё. Она видела в памяти желтые глаза, слышала чужие слова и не могла отделить, где конец воспоминания, а где начало чужой версии правды. Мысли плутали, без конца.