46
Проснувшись, Чонгук обнаружил под боком Лису — она задремала, свернувшись калачиком в узком пространстве между его телом и стеной. Удивительно, как им удалось уместиться вдвоем на ее тесной, одноместной кровати.
Рана под бинтами ныла. Каждое движение отзывалось болью, но он не жаловался — помнил слова целительницы Ким Дженни, которая назвала его настоящим везунчиком. Если бы лезвие меча вошло чуть глубже…
Он и правда везунчик. Выжил, защитил любимую, готовился стать отцом.
При мысли о ребенке, которого носит Лиса (Кто это будет? Мальчик? Девочка? Двойня?), внутри потеплело. При виде тонкой, изящной кисти, лежащей на его голой груди, сердце наполнилось нежностью и забилось чаще.
Ему хотелось разбудить любимую поцелуем и в то же время — охранять ее сон, словно верный сторожевой пес, ведь во сне она льнула к нему так доверчиво, была такой теплой, мягкой и расслабленной. Жаль, не получалось полюбоваться ее лицом. Стоило пошевелиться, приподняться на локтях, и в бок будто вгрызалось невидимое чудовище. Как же неприятно было чувствовать себя слабым и немощным!
Дыхание Лисы изменилось, она завозилась, просыпаясь, а потом нависла над Чонгуком, пощекотав кончиками длинных волос обнаженную кожу над его бинтами.
Какая же она была красивая в лунном сумраке и свете одинокой свечи! В эти минуты она казалась Чонгуку самим совершенством.
— Это правда? — он легонько коснулся ее живота, скрытого туникой. — Ты беременна?
Лиса склонила голову к плечу и долго смотрела на него, прежде чем ответить.
— Беременна.
Ее взгляд стал еще более цепким, пристальным. Затаив дыхание, она следила за лицом Чонгука.
— От… меня?
Лиса прищурилась. Чонгук понял, что сморозил глупость, и напрягся. Но ему надо было спросить и получить подтверждение своим надеждам! Он ничего не мог с собой поделать.
— Может быть, — шепнула Лиса, и уголок ее губ дрогнул в намеке на ухмылку.
— Может быть?! — возмутился раненый и попытался привстать, чтобы заглянуть в ее бесстыжие зеленые глаза, но тут же упал обратно на подушку, зашипев от боли.
Лиса рассмеялась.
— И не жалко тебе меня совсем, — упрекнул ее Чонгук, проклиная свое ранение, сделавшее его беспомощным.
— Не жалко. Но я заглажу свою вину.
С хитрым видом она вдруг сползла вниз и откинула в сторону одеяло, лежавшее на его ногах.
— Что ты… что ты делаешь? — Чонгук задышал чаще и облизал губы. — Мне же больно двигаться.
— Так не двигайся, — любимая склонилась к его паху и нырнула пальцами за пояс свободных штанов.
Чонгук почувствовал, как мягкая ткань заскользила по бедрам. По старой шотленской традиции белье под одеждой он не носил и тут же предстал перед Лисой во всей красе своего неуместного желания. Ему ведь и правда лучше было не шевелиться, чтобы не потревожить раны.
— Лиса, не надо.
Его голый член стоял колом, капая густой влагой на лобок. Под взглядом Лисы он, казалось, увеличился в размерах и окреп еще сильнее.
— Нет? — улыбаясь, любимая взглянула на Чонгука снизу вверх и лукаво прищурила левый глаз.
Пальцы эльфа сминали простыню. Сердце в груди оглушительно грохотало. Мокрая головка почти касалась женской щеки.
— Не надо? — измывалась над ним эта зеленоглазая садистка. — Или да, пожалуйста?
Длинными ногтями она осторожно пощекотала его поджавшуюся мошонку над поясом приспущенных штанов. От пикантной ласки член дернулся, а из груди вырвался шумный вздох.
— Да, — сдался Чонгук. — Пожалуйста. Тебе ведь нравится, когда я прошу.
— И когда ты стонешь.
Чонгук замер: губы Лисы разомкнулись и приблизились к возбужденному члену. Живот эльфа напрягся, бедра задрожали, воздух в легких закончился. В предвкушении удовольствия он задержал дыхание.
Одной рукой Лиса нежно мяла его мошонку, другой — водила по влажному набухшему стволу, а кончиком языка дразнила продольную складку на чувствительной головке. На радость своей любовнице, Чонгук стонал на всю комнату — его наверняка слышал весь этаж. И плевать! Теперь можно! Пусть слышат. Пусть завидуют.
Чтобы не дергаться и этим не тревожить рану под повязкой, он отчаянно вцепился в простыню и вдавил затылок в подушку. Под закрытыми веками заплясали искры.
Несколько минут Лиса просто доила его, сначала ласково, почти лениво, потом требовательно и жестко, а затем Чонгук почувствовал, как измученный удовольствием член скользнул между ее приоткрытыми губами. Только чудом ему удалось улежать неподвижно и не спровоцировать новый приступ боль.
Это было так…
Уже второй раз Лиса делала с ним это. Ласкала ртом. Впускала в мокрую жаркую глубину. Дарила особое запретное наслаждение, о котором в Шотлене он не смел бы и мечтать.
Задыхаясь, он до треска сжимал в кулаках тонкий хлопок простыни. Боль в раненом боку все-таки проснулась, потому что он слишком сильно напрягал мышцы живота, но Чонгук не обращал на нее внимания. С каждый секундой волна наслаждения поднимала его все выше и выше.
— Я сейчас, сейчас, — забормотал он, надавив любовнице на плечо, но Лиса не отстранилась, задвигала головой быстрее, плотнее обхватила его губами. С восторгом и легким смущением Чонгук понял, что любимая разрешает ему излиться ей в рот.
Эта мысль мгновенно толкнула его за грань.
Однако едва наслаждение схлынуло, Чонгука охватил дикий стыд. Румянец страсти стремительно перерос в румянец неловкости. После того, что он сделал, смотреть Лисе в глаза, а тем более на ее испачканные губы, было невыносимо.
Это же мужское семя, жидкость из его срамного органа, а он вынудил любимую ее проглотить. К тому же извергся, как никогда, обильно. Казалось, этот буйный фонтан никогда не иссякнет.
Взмокший, красный, Чонгук отвел взгляд, не зная, что теперь говорить и как себя вести.
Извиниться? Глупо.
Молчать? Еще глупее.
Притвориться, что ничего не случилось? Хороший вариант, но он выше его сил.
— В чем дело? — голос Лисы прозвучал строго, и Чонгук заерзал затылком по подушке. — Тебе не понравилось?
Краем глаза он увидел, что любимая уперла руки в бока и свела брови вместе.
Не понравилось?
— Нет! Нет! Это было… лучшее, что… Это…
— Тогда в чем дело?
Чонгук вздохнул и робко взглянул на Лису из-под опущенных ресниц. Взгляд, как назло, упал на белую капельку в уголке ее рта, и щеки эльфа мучительно вспыхнули.
— Невкусно? — спросил он, не успев прикусить язык.
О богиня, из всех глупостей, которые только можно было ляпнуть, он выбрал наибольшую.
Лиса вскинула брови, а потом от души расхохоталась.
Ее смех ножом резанул по натянутым нервам. Чонгук напрягся, но затем любимая взлохматила его волосы, ласково назвала дурачком, и от сердца отлегло.
— Я тоже хочу сделать для тебя такое, — прошептал он, трогая бинты на боку.
— Сделаешь, когда поправишься.
— И хотелось бы кровать побольше.
— Купим, — Лиса потянулась, сидя на самом краешке постели. Улыбаясь незнакомой беззаботной улыбкой, она раскинула руки в стороны, словно хотела обнять весь мир. — Теперь все здесь изменится. Никто больше не посмеет диктовать ситхлифам как жить. С прошлым покончено. Начинается новая эпоха.
С нежностью женщины, осознавшей себя матерью, Лиса коснулась своего живота, еще плоского, но уже не пустого. Никогда прежде Чонгук не видел, чтобы ее взгляд был таким мягким и открытым, а лицо — умиротворенным.
— Ты же его оставишь? — с тревогой спросил он, накрыв ее пальцы, лежащие на животе, своими.
— И оставлю. И на этом не остановлюсь. Мы с тобой не остановимся.
Поднявшись с постели, она подошла к окну, сквозь которое в спальню сочилось мерцание луны. В потоке этого зыбкого, призрачного света ее тонкая фигурка казалась особенно хрупкой, эфемерной. Наблюдая за любимой с кровати, Чонгук не мог прогнать с губ улыбку. Сердце все время сбивалось с ритма — то колотилось, как бешеное, то счастливо замирало в груди.
— Всё-всё теперь изменится, — шептала Лиса полной луне. — Мы воспитаем новое поколение ситхлиф. Это место перестанет быть тюрьмой, а мы — его пленницами, заложницами собственного голода. Будет любовь, будут дети и семьи, и свободный выбор для каждого. И однажды, когда я изменю этот мир, когда Цитадель станет другой, такой, какой я вижу ее в своих мечтах, мы уедем отсюда. Уедем отсюда вместе. Я откажусь от поста смотрительницы и стану просто женщиной, просто женой и матерью в маленьком горном домике среди необъятных изумрудных просторов. Когда-нибудь. Но не сейчас. Сейчас мы лишь в начале пути. Но это путь, — она обернулась и подмигнула Чонгуку, — это путь к лучшей жизни.