44
Я шагнула к Смотрительнице с ножом в руке, и эта тварь попятилась, шумно втянув ноздрями воздух. При виде ее резко побледневшего лица, круглых глаз, вылезших из орбит, того, как она испуганно отступает, я испытала мрачное удовлетворение. Меня захлестнул азарт охотника, загоняющего добычу. Я вся тряслась от предвкушения боя и сладкой мести.
О, с каким удовольствием я воткну клинок в черное гнилое сердце этой гадины!
Шаг. Снова шаг. Тяжесть оружия в руке. В груди — барабанный бой, за которым не слышно звуков моей поступи.
Смотрительница отходила от меня, но в какой-то момент остановилась и расправила плечи. Она больше не выглядела потерявшей почву под ногами. Ее губы, секунду назад дрожащие, изогнулись в хищной улыбке.
Мне показалось, что она собирается заговорить, но в гулкой тишине под каменным сводом не раздалось ни звука. А потом я почувствовала это — внезапную острую боль в висках. Мою голову словно раскололи надвое. Словно засунули ее между молотом и наковальней.
Из глаз брызнули слезы. Вскрикнув, я едва не разжала пальцы и не выронила нож. Чонгук дернулся ко мне, но тут двери в зал распахнулись, с грохотом удавшись о стены. Сквозь густое марево боли я услышала за спиной тяжелый топот ног и бренчание доспехов. Стражники.
— Все кончено, — прошептала Смотрительница одними губами, и радужка ее глаз вспыхнула ярким колдовским пламенем, после чего боль стала нестерпимой.
Кипел мозг, кипела жидкость в глазных яблоках, вся слюна во рту высохла, и горло будто съежилось, лишившись последних капель влаги. Мерзкая тварь пыталась сотворить со мной то же самое, что я — с тремя ситхлифами, лежащими на полу в изломанных позах. Я чувствовала, как сосуды у меня в голове натягиваются струнами, готовые лопнуть.
Позади, судя по звукам, разгорелся бой. Звон стали, грохот сапог по каменным плитам пола доносились до меня словно из глубин сна. Чонгук живой преградой встал между мной и чужими клинками, алчущими крови. Один против группы воинов. Короткий, почти игрушечный нож, который можно спрятать в сапоге, против тяжелых мечей и стальной брони.
Я не могла ему помочь, не могла даже оглянуться и посмотреть, скольким стражникам он противостоит. Когда я пыталась повернуть голову, от боли из глаз сыпались искры.
Смотрительница ухмылялась.
Она была сильнее меня. Сильнее!
Почему? Что ее питало?
Или… кто?
— Лиса? — В хаос панических мыслей ворвался взволнованный голос Чонгука. Любимый не понимал, что происходит, почему я стою напротив своей соперницы, опустив нож, и не пытаюсь нападать. И почему она тоже не двигается с места, а только смотрит, смотрит, смотрит на меня застывшим, немигающим взглядом. — Все в порядке?
Нет, не в порядке. Совсем. Все очень и очень плохо.
Из носа потоком хлынула кровь, а через пару секунд я почувствовала, как теплая влага вытекает из ушей и щекочет мочки.
— Лиса! — Чонгук позвал меня громче. Второй его крик утонул в лязге стали. Кажется, он отобрал у одного из убитых стражников меч и заменил им свой короткий неудобный клинок.
Я пошатнулась.
— Лиса!
Любимому не давали ко мне приблизиться, нападали и нападали.
Сквозь пелену слез я видела, как позабытый в суматохе блондин с родинкой на щеке, новый секретарь Смотрительницы, подходит к своей хозяйке и становится за ее плечом. Наклоняется к ее уху, размыкает губы для шепота. Услышала его голос, странно скрипучий, подозрительно знакомый. Голос старика, а не молодого мужчины.
— Убей ее.
В глубине разума шевельнулась запоздалая догадка.
Так вот оно что.
Сокджин.
Она вернула ему молодость. С помощью окаменевшего разума дракона. Отправила за этим артефактом целый отряд, ведь драгоценную реликвию охраняли лучше королевской сокровищницы. Получается, несколько человек рисковали собой, чтобы продлить жизнь какому-то старику? Не много ли чести для простого секретаря? Или не так уж этот секретарь и прост?
Отриньте любые привязанности, значит?
Вот сука!
При мысли о столетиях лжи ярость вытеснила боль, и я смогла отбить атаку Смотрительницы. Гадюка дернулась, как от удара молнией, и со стоном прижала пальцы к вискам.
Дрянь! Убила моего щенка, врала нам с детства, отказывала ситхлифам в сердечных привязанностях, а сама годами держала подле себя любовника, наращивая свою колдовскую мощь благодаря силе его чувств.
Зарычав, я вскинула нож. Ментальная магия заставила мою противницу взвыть от боли и согнуться пополам. Теперь кровь пошла уже из ее носа — две тонкие алые струйки потекли из ноздрей на губы.
— Мама! — помолодевший Сокджин подставил пошатнувшейся ситхлифе плечо.
Мама?
Не любовник, а… сын?
Мысли в голове завертелись с бешеной скоростью.
Сын. Он ее сын.
Так вот почему эта стерва такая могущественная! Нет более сильной и преданной любви, чем любовь к родителям. Она не проходит, не ослабевает со временем, питает постоянно.
Секунда растерянности обошлась мне непозволительно дорого. Пока я в шоке хлопала глазами, моя соперница перехватила контроль. В мозг словно вонзилась длинная раскаленная игла. Пальцы разжались, и нож со звоном упал к моим ногам.
— Лиса! Я сейчас! Подожди, я сейчас! — За моей спиной, размахивая мечом, тяжело дышал Чонгук. Песня стали не смолкала ни на секунду, изредка прерываясь чьим-то предсмертным хрипом.
Я рухнула на колени и уперлась ладонями в пол. В моих глазах лопались сосуды.
— Лиса! Держись!
Изо всех сил я пыталась защитить свой разум от губительной магии главной ситхлифы, но боль только росла, лишая слуха, зрения, воли. Я задыхалась, истекала кровью, почти теряла сознание.
Эту женщину, напитанную сыновьей любовью, мне было не одолеть. Я поняла это предельно отчетливо.
Но проиграть было нельзя, ведь я сама готовилась стать матерью.
С губ на каменные плиты пола упали две капли крови.
Ради моего будущего ребенка я собрала волю в кулак, отогнала наползающую тьму и, превозмогая боль, рванула вперед.
— Убей его! — закричала я Чонгуку, срывая голос до хрипоты. — Убей! Его! Блондина! Сейчас!
У меня самой на это не осталось сил. Все, на что я была способна в своем жалком состоянии, — сбить Смотрительницу с ног, выиграв для любимого несколько драгоценных секунд, чтобы он смог исполнить мой приказ.
Если бы Чонгук медлил, если бы колебался, моя соперница успела бы ему помешать, но он действовал молниеносно.
В воздухе сбоку от меня просвистел нож. Лезвие вошло аккурат меж светлых бровей, и на лице помолодевшего старика навеки застыло выражение растерянного изумления. Едва Сокджин обмяк, огненная игла магии покинула мой измученный разум, и боль ушла.
— Нет! — истошно завопила Смотрительница.
Столкнув меня с себя, она бросилась к сыну, к потерянному источнику своей силы.
А я вытерла окровавленный рот рукавом туники и подобрала с пола клинок, который обронила.