13
Так и есть. Все сходится. За двое суток ситхлифа ни разу не притронулась к содержимому мешка, что принес повар, не разделила с пленниками ни завтрак, ни обед, ни ужин.
И этот ее вопрос: «Что едят люди и эльфы?»
У нее были иные предпочтения, страшные и зловещие пристрастия.
Чонгука затошнило. Все еще чувствуя на себе пристальные взгляды стражников, он рванул к шатру, чтобы разбудить друга и вместе подумать, как выпутаться из этой кошмарной ситуации. Становиться чужим обедом он не желал.
Уже у самого входа в палатку Чонгука посетила жуткая мысль: их спутник Хосок мертв. Чудовище из Цитадели сожрало его, а их оставило про запас, пока снова не проголодается. Надо бежать. Немедленно. Этой же ночью. Пока эльфоедка не проснулась.
Распахнув полог, он на цыпочках, так, чтобы ни одна доска не скрипнула под его ногой, подобрался к Тэхёну и принялся трясти его за плечо.
— Что? Что случилось? — встрепенулся друг.
Чонгук зажал ему рот ладонью, чтобы не шумел.
— Мы должны бежать, — зашипел он, глядя в заспанные глаза напротив. — Я сейчас узнал, что эта женщина съела Хосока и собирается позавтракать нами.
Едкая желчь подступила к горлу. Новый приступ был сильнее предыдущего, и Чонгук глубоко вздохнул, пытаясь справиться с тошнотой. Паника уже сжимала его горло липкими холодными пальцами. Фантазия стала реальностью. Он искренне поверил в то, что их приятеля, попавшего в плен вместе с ними, зажарили и подали на стол чудовищу, как дикого кабана.
— Что за бред ты несешь? — Тэхён убрал его ладонь от своего рта и с нежностью посмотрел в сторону спящей ситхлифы.
— Воины снаружи называли нас ее едой.
Женщина завозилась под пледом, и сердце Чонгука екнуло. Просыпается? Они разбудили ее своим тихим спором? Он вспомнил, как ситхлифа заставила его прижать нож к собственному горлу. Тогда на несколько минут он стал совершенно беспомощным, не мог даже пошевелиться без ее разрешения, она управляла его телом, его руками. Противостоять такой магии нельзя. Надо бежать, пока чудовище спит. Прямо сейчас. Утром может быть поздно.
— Наверное, они говорили образно, — предположил Тэхён, с комфортом устраиваясь на шкурах и даже не думая никуда срываться на ночь глядя. — Еда в смысле… — Его глаза как-то странно заблестели и подернулись поволокой. На лице возникло мечтательное выражение. — Знаешь, бывает, мужчина говорит, что хочет съесть женщину, но имеет в виду нечто иное.
— Нечто иное? Что?
С каждой секундой в животе Чонгука рос колючий ком из кристаллов льда. Эльф то и дело косился на спящую, прислушивался к ее ровному дыханию, боясь уловить признаки пробуждения.
— Ну-у-у, — протянул Тэхён и облизал губы, — вероятно, она собирается полакомиться нашими телами.
— Об этом я и говорю! Хосоком она уже полакомилась. Обглодала до костей.
— Фу! Я не об этом. Полакомилась, то есть утолила не физический голод, а плотский. Речь о постели.
В глубине серых глаз его друга разгорался огонек предвкушения.
— Я не прочь чтобы она мной так полакомилась, — вдруг сказал Тэхён.
Чонгук не поверил своим ушам. Что за чушь городит его друг? Он что, спятил? Хочет оказаться в постели этой демоницы и ублажать ее?
«Это все его хваленая свобода, — подумал Чонгук. — Несколько часов без пояса, а у него уже поехала крыша. Все равно где и с кем, лишь бы унять зуд в паху».
Над головой громыхнуло, и на секунду стены палатки вспыхнули, подсвеченные снаружи разрядом молнии. Чонгук подумал, что в такую дождливую, ненастную ночь улизнуть из лагеря будет проще простого, главное, не попасться на глаза патрульным.
Чудовище спит. Их не караулят. На выходе из палатки не стоят стражники. Все уверены, что ситхлифа наложила на пленников заклятье подчинения, но она забыла это сделать. Завтра эльфоедка может исправить свою оплошность. Значит, нельзя терять времени.
— Пошли, — бросил Чонгук другу. — Это наш шанс. Когда эта тварь проснется, мы будем уже далеко отсюда.
— Что? Куда? Обратно на базу? Чтобы меня снова заковали в клетку? Чтобы у меня там все отсохло до отпуска? Нет-нет-нет!
Чонгук испугался, что своими воплями упрямец разбудит чудовище и помешает побегу.
Вытаращив глаза, он прижал палец к губам и гневно зашипел:
— Тш-ш-ш!
Но Тэхён распалялся все сильнее и возмущенно размахивал руками.
— Я не хочу туда. Я туда не вернусь. Ни за что. Хватит с меня. Иди, а я остаюсь.
— Но она тебя сожрет, — Чонгук с трудом заставлял себя говорить тихо. Хотелось кричать во все горло. Тупость приятеля его невероятно бесила.
— Не сожрет. Максимум завалит в койку. И знаешь, я не против. Я обеими руками за.
— Да не ори ты! — Чонгук с тревогой покосился на их тюремщицу. — Не обрядят тебя на базе в пояс. Где они возьмут новый? А старый свой оставь здесь.
— На базе не обрядят. А дома обрядят. — Тэхён почти кричал.
Ситхлифа завозилась в своем углу, и сердце Чонгука загрохотало как бешеное.
Сейчас проснется!
Перед внутренним взором маячил призрак убитого Хосока. Воображение нарисовало его нанизанным на вертел над горящим костром.
Тем временем его приятель продолжал истерить, ставя их идеальный план под угрозу.
— Я устал. Не хочу больше терпеть боль. Хочу быть с женщиной. Сейчас, а не через пятьдесят лет, когда женюсь. Хочу, чтобы мой член оставили в покое. Это мой член. Я сам буду решать, что с ним делать.
«Он спятил, — с дрожью подумал Чонгук. — У него истерика».
А потом Тэхён попытался закричать, чтобы разбудить чудовище, и кулак Чонгука отреагировал раньше разума. Впрочем, разум был полностью солидарен и с кулаком, и с остальными частями тела.
— Прости, так будет лучше. У тебя помутился рассудок. Но ничего, в храме трех богинь все исправят, — закинув бесчувственного друга на плечо, Чонгук выскользнул из палатки в дождливую ночь.