Глава 6.
Боль – она не уходит. Проходит день, проходит второй, и ты вроде бы стараешься не обращать на нее внимания, но тянущиеся нити из глубин сердца, из вечно кровящих ран, мешают жить.
Я снова просыпаюсь с ощущением пустоты, с бездонным океаном внутри, с обезумевшим чувством боли. С момента объявления Фелисой дня свадьбы, моя душа не на месте. Я продолжаю днями думать о Даниеле, о его безумно красивой улыбке, о том, как он будет целовать мою сестру. Продолжаю засыпать с мыслями о нем, с мыслями о несбыточных мечтах, с мыслями о своем несостоявшемся счастье.
Я выхожу из новой спальни, которую мне выделили в целом крыле, которым владеет Алессандро, и направляюсь на кухню, в надежде, что в столь раннее время вся моя семья спит, и мне не придется обсуждать с ними свое подавленное состояние. Налив себе стакан воды, я делаю глоток, и поворачиваюсь к окну, наблюдаю за тем, как наш садовник Крейтон стрижет газон, и живет обычной жизнью. Шорох позади заставляет меня обернуться, и я сталкиваюсь взглядом с дядей, что уже в своем выглаженном костюме собирается покинуть особняк.
—Жизнь моя, - мягко произносит Алессандро, затем кратко целует меня в висок и тоже берет графин с водой.
Его вид сегодня был не таким, как обычно. Будто он был чем-то обеспокоен, что не свойственно ему, и его холодным эмоциям. Я делаю еще один глоток, и наклоняю голову, оглядывая дядю.
—Ты в порядке? – интересуюсь я, прежде чем сесть на подоконник, и поправить свое домашнее платьице.
Наши отношения с Алессандро с годами не менялись, и я безумно любила дядю за то, что он всегда был открыт, всегда был готов поддержать, подарить любовь, на которую, к сожалению, был скуп мой отец.
—Да, - коротко отвечает дядя, и осушает залпом стакан воды, а затем упирается ладонями в столешницу, и вздыхает. Тяжело вздыхает, — только вот ты не в порядке. Меня тревожит именно это.
Я хмурюсь, будто не понимаю, о чем он говорит. Мне не хочется обсуждать это. Мне не хочется лезть в рану, не хочется ворошить ее, не хочется делать ее больше. Проклятье. Я прикусываю нижнюю губу, и отвожу глаза, но чувствую, как Алессандро следит за мной своими голубыми.
—Я буду в порядке, - говорю я, но еще сама не уверена, является ли это правдой, смогу ли я быть в порядке, — тебе не о чем беспокоиться.
—Есть ли смысл страдать из-за того, чего уже никогда не будет? – эта фраза бьет меня под дых, и я стискиваю зубы сильнее, прокусывая собственную губу до крови.
Дядя как никто другой знал, насколько болезненной для меня стала эта тайная любовь. Это ощущение, когда ты не можешь кричать о бабочках в животе, когда не можешь прикоснуться к предмету обожания, когда не можешь быть с ним рядом, когда захочешь, когда не можешь любить, потому что нельзя.
—Твое будущее не может разрушиться из-за первой любви, Элиза, - говорит тише Алессандро, а затем подходит ближе, и нежно касается моей щеки, что уже горела от нервов, — когда-нибудь в твоей жизни появится муж. Появится твоя семья.
—Но она появится не потому, что я хочу, - отвечаю я с легкой дрожью в голосе, и по моему подбородку стекает струя крови из губы, — а потому что я дочь своего отца, и он не оставит мне выбора.
Алессандро кивает, ведь прекрасно знает правила, и наверное, он был безумно рад тому, что Линда родила ему лишь сыновей, тем самым подарив своим детям право выбора.
—Твоя мама любит твоего отца, несмотря на то, что их брак был согласован, - произносит дядя, и хватает салфетку со стола, а затем протягивает ее мне, чтобы я убрала кровь со своего лица, — не превращай горящий лес в пепел, бывает, что его тушат, когда возгорание только началось.
Я уже была пеплом. К сожалению, пламя поглотило мой лес. Мою душу.
Пролежав почти весь день смотря в потолок, я наконец привожу себя в порядок, и решаю выйти на ужин. Я надеваю черную двойку, состоявшую из топа и шорт, собираю волосы в хвост и хмурюсь, видя в зеркале, как отрастают мои темные корни. Причиной того, что я перекрашиваюсь лишь в том, что я не хочу быть похожей на отца, на Фелису, на свою гребаную семью.
—Элиза, - раздается мамин голос неподалеку от моей комнаты, и я брызгаюсь любимыми духами с запахом мяты и лимона, а затем двигаюсь к двери.
Распахивая ее, я встречаюсь с мамиными зелеными глазами, полными радости и счастья. После ситуации с Ренато, она долго нервничала, но сейчас я вижу, что камень с ее души упал, и почему-то думаю, это из-за того, что отец оставил Романо в живых.
—Ужин готов, дорогая, - говорит мама, а затем берет меня под руку, и мы двигаемся в столовую.
Ее воодушевленное лицо пугает меня, но я стараюсь не подавать вида, потому что нутром чувствую, с чем связана ее радость. Чертова предстоящая свадьба Фелисы и Даниеля.
Мы входим в столовую, и я выдыхаю, когда не вижу за столом отца, а главное, Фелису. Сев между братьями, я сразу же тянусь к соку, делаю глоток, а затем опускаю взгляд, и начинаю разглядывать свой маникюр, который стоит обновить. Шепот Адамо заставляет меня повернуться к нему. Он пристально смотрит на меня своими серыми глазами, и хмурит густые брови, что идеально подходили под его тёмные волосы.
—Эли, - тихо говорит кузен, и я изгибаю бровь в вопросительном тоне, ожидая продолжения его речи, — давай поедим и пройдемся в сад.
Он был взволнован, и я чувствую это на подсознательном уровне, поэтому тут же беру его руку в свои охладевшие ладони, и снова молчаливо смотрю, ожидая того, что он расскажет мне свои переживания. Он был одним из сыновей консильери, он был гребаным убийцей, злом и страхом, таким же, как и его старший брат, но для меня они оба всегда будут самым теплым очагом, около которого мне всегда хорошо и уютно. Они моя семья.
—Я думаю, ты не захочешь слышать того, что сейчас будет происходить, - успевает произнести Адамо, прежде чем в столовую входит Фелиса.
Ее наряд буквально кричит о том, что она гребаная невеста, женщина, что нашла свою любовь, и теперь показывает это всем, даже тем, кто знает об этом с самого начала.
Белое, короткое платье идеально гармонировало с ее смуглой кожей, и я стискиваю зубы, когда она проводит правой рукой по своим волосам, а на нем сверкает помолвочное кольцо. Блядство. Мысленно я молюсь, что мои волнения не так заметны окружающим, но, когда на мои руки, что окутывали ладонь Адамо, ложится грубая рука Невио, я сразу понимаю, что выходит все очень хреново.
Дяди не было с нами, и я расстраиваюсь, что не вижу его океанических глаз, чтобы усмирить ураган в своей груди. Делая вдох, я слабо улыбаюсь, и смотрю на то, как Фелиса усаживается на место отца во главе стола.
—Итак, дорогая семья, - говорит Фелиса с ноткой сарказма в голосе, и мама вдохновленно качает головой, восхищаясь дочерью, что скоро создаст свою ячейку общества, — на следующей неделе состоится моя свадьба, и она будет в Арканзасе, Дани так захотел, и отец дал добро.
Дани. Это сокращение имени Даниеля для меня как гребаное извращение, и я тут же кривлюсь, а Фелиса, как сокол с самым зорким взглядом замечает это, и улыбается, всматриваясь в мои глаза, что уже по чуть-чуть покрываются пеленой ярости. Мне нужно, черт возьми, держать себя в руках. Наши отношения с Фелисой уже давно перестали быть близкими, и скорее всего, из нас двоих, никто никогда уже не назовет друг друга сестрами. И зная это, она продолжает медленно резать тупым ножом эту тонкую нить нашего родства.
—В чем проблема, Элиза? – произносит она, и Невио оскаливается, оглядывая кузину.
Почему-то отношение братьев к Фелисе противоположно отношению ко мне, и в душе, я безумно этому рада. Они всегда готовы поддержать меня, и всегда готовы помочь, даже если помощь требуется в отношении их же кузины.
—Проблем нет, я радуюсь тому, что наконец не увижу тебя в этом прекрасном доме, - ехидничаю я, и мама посылает мне убийственный взгляд, но я не реагирую.
Гнев пылает в моей душе, и его причину сейчас знают лишь Адамо и Невио. Я сжимаю ладонь Адамо, и он кивает мне, будто дает разрешение. Глаза Фелисы источают злость, когда она слышит мои слова, а затем она берет бокал виски, что предназначен для отца, и залпом выпивает содержимое, вгоняя в шок маму, Линду, только приступившую к трапезе, и особенно Марко, что стоял поодаль.
—Думаю, без меня тебе будет слишком скучно, дорогая, - шипит она словно змея, пытаясь сдержать отвращение к выпитому напитку.
Мама хочет вмешаться в диалог, но я быстрее.
—Оставь милые прозвища для своего сладкого жениха, Фелиса, - почти рычу я сквозь зубы, и скидываю с себя руки братьев, а затем встаю, и упираюсь ладонями в атласную скатерть на столе, — и свое ехидство тоже, иначе тебе придется наконец попробовать вкус гребаной крови.
—Элиза! – восклицает мама.
—Какие-то проблемы? – скалюсь я, уже переводя взгляд на маму, и она поджимает губы, видя мои горящие от ярости глаза.
Я была гребаной бомбой, которую изредка, но боялась даже моя семья, а особенно мама и Линда, чья кровь не была запятнана хаосом. Чья кровь была чиста.
—Приятного аппетита, - шиплю я, и выхожу из-за стола, а затем улавливаю тихий, но уверенный тон сестры. Блядство.
—Я пришлю приглашение на свадьбу тебе на почту.
И в такие моменты мне кажется, что она знает о моей любви. Знает, и делает больно со всей своей силы.
Я возвращаюсь в свою комнату, что ужасно мне не нравится, и падаю лицом в подушку, тихо рыча. Это невыносимое чувство того, что твои руки связаны, что ты не можешь управлять своей судьбой, что не можешь получить того, чего так яростно желаешь. Треклятая свадьба. Треклятая сестра. Треклятая любовь.
Копаясь в своих мыслях, я снова вспоминаю о том, как собственный отец чуть не убил меня, а затем я вспоминаю слова того мужчины, которого я встретила у ресторана. Я четко помню его самодовольное лицо, его темные, как ночь глаза и легкую улыбку на губах, когда он говорил о слабости моего отца. Может, тогда он был и прав, но я не могла промолчать, я предана своей семье, какой бы плохой она не была, какие ужасы я в ней не переживала, как бы я не хотела перестать быть ее частью. Я предана ей, а особенно предана тогда, когда передо мной тот, кто не является ее частью.
Слова того мужчины бьют мне по ушам на протяжении получаса, и я вспоминаю Ренато, что смотрел на маму в день похорон бабушки Патриции. Это был не просто взгляд, это был влюбленный взгляд, наполненный чувствами, желанием, и отчаянием от недосягаемости, и наверное, мама была расстроена именно поэтому. По слухам, мужчины Каморры не те люди, с которыми строят семью, с которыми живут счастливо, с которыми делят ложе по любви. Как-то Алессандро рассказывал мне о Кристиано, Доне Каморры и его семье, и он всегда утверждал, что они монстры, что живут за завесой, и никто кроме членов семьи не знает их по-настоящему. Никто не знает, есть ли сердце у этих мужчин, есть ли чувства, и могут ли они испытывать боль. И если наша семья гремела хаосом, то их семья шептала страхом.
И каждый раз, когда я думаю о боли, о смертях, о пытках, о жутком мире, в котором каждый покрыт кровью с макушки и до пят, в мой разум просачивается одна единственная мысль – я хочу жить не здесь, я хочу жить за пределами этой вселенной. Там, где люди смеются, где люди плачут, где люди дышат, где люди живут. И если бы мне была дана возможность бесповоротно уйти из той жизни, которую я имею, я бы не задумываясь это сделала.