Долг Крови

Джиа.

Спустя полторы недели.

Свет утра был другим. Он не просто освещал знакомые стены пентхауса — он наполнял их новым смыслом. Каждая линия, каждый блик на стекле, даже холодный блеск мраморного пола казались теперь частью иного ландшафта. Ландшафта, в котором существовал он. И я. И то, что произошло между нами.

Он спал, его дыхание было ровным и глубоким. Я лежала неподвижно, боясь пошевельнуться, боясь разрушить хрупкую реальность, в которой его рука лежала на моей талии, а мое запрокинутое лицо утопало в подушке, пахнущей его запахом — парфюмом и чем-то неуловимо мужским, что теперь навсегда стало для меня знаком безопасности.

Безопасности. Какое странное слово для описания чувства рядом с человеком, который когда-то внушал мне первобытный ужас. Но это было именно так. В его объятиях я чувствовала себя защищенной. От внешнего мира. От его опасностей. И, как ни парадоксально, от него самого.

Он пошевелился, его рука непроизвольно потяжелела на моем боку. Я затаила дыхание. Он проснулся. Я чувствовала это по изменению его дыхания, по напряжению мышц. Он замер, осознавая, где находится, и кто лежит рядом. Я прикрыла глаза, притворяясь спящей, давая ему время. Время на то, чтобы отступить. Или принять.

Он не отстранился. Его рука не убралась. Наоборот, его пальцы слегка сжались, прижимая меня ещё ближе. Он глубоко вздохнул, и его губы коснулись моей шеи — легкое, почти невесомое прикосновение, от которого по коже побежали мурашки.

— Ты не спишь, — его голос был низким, хриплым от сна.

Я открыла глаза и повернулась к нему. Его лицо было рядом. Уставшим, но спокойным. В его глазах не было ни сожаления, ни смущения.

— Нет, — прошептала я. — Не сплю.

Мы лежали, глядя друг на друга в утренних сумерках. Мир за окном начинал новый день, а мы лежали в центре нашего собственного, заново рожденного мира.

— Это не изменит всего остального, — сказал он тихо, его взгляд был серьезным. — Мой мир всё так же опасен. Мои враги никуда не делись. Ты всё ещё…

— Я знаю, — перебила я его. — Я всё ещё твой долг. Твоя собственность. По крайней мере, на бумаге.

Уголки его губ дрогнули.

— Да. Но теперь ты не только это.

Он не стал уточнять, кем же я стала. Возможно, он и сам не знал. Как и я. Мы были двумя людьми, нашедшими друг в друге спасение от собственного одиночества, и этого пока было достаточно.

Мы встали. Ритуал утра проходил в новом ключе. Он не ушел сразу, уткнувшись в планшет. Он пил кофе, сидя напротив меня, и его взгляд, обычно устремленный вдаль, теперь часто возвращался ко мне. Он заметил, что я ем домашний рис, и кивком одобрил мой выбор. Маленькие, ничего не значащие жесты, которые для нас обоих значили все.

Когда пришел мистер Ким, его профессиональная маска не дрогнула, но я заметила, как его взгляд на долю секунды задержался на нас обоих, сидящих вместе за столом. Что-то в его осанке, в едва уловимом расслаблении плеч, говорило о том, что он видел. И, возможно, одобрял.

Феликс ушел, но на прощание его рука на мгновение легла на мое плечо. Теплое, твердое прикосновение, которое говорило больше любых слов: «Я вернусь. Ты здесь. И это правильно».

Весь этот день я провела в состоянии легкой, приятной отрешенности. Я подошла к мольберту и наконец-то смогла рисовать. Не боль, не страх, не одиночество. Я рисовала свет. Тот самый, что пробивался сквозь шторы и ложился на пол. Тот, что я видела в его глазах сегодня утром. Картина рождалась легко, мазки ложились сами собой, будто кто-то водил моей рукой.

Я поняла, что рисую нечто новое.

Вечером он вернулся рано. На нем не было следов напряжения или усталости. Он вошел, и его взгляд сразу нашел меня. Он подошел, не говоря ни слова, и поцеловал меня. Уже не вопрошающе, а уверенно.

— Как прошёл твой день? — спросил он, отстраняясь, но его руки остались на моей талии.

— Спокойно, — ответила я, чувствуя, как глупая улыбка расползается по моему лицу. — Я рисовала.

Он подошел к мольберту и долго смотрел на новую работу.

— Это… светло, — нашел он наконец слово.

— Да, — согласилась я. — Потому что сегодня всё иначе.

Он обернулся ко мне, и в его глазах было что-то новое, какая-то решимость.

— С завтрашнего дня кое-что изменится. Для тебя.

Мое сердце екнуло. Страх, старый и знакомый, на мгновение поднял голову.

— Что именно?

— Ты больше не пленница, Джиа. Ты… моя спутница. Официально. Я поговорю с мистером Кимом. Ты сможешь выходить. Вернуться в университет, если захочешь. Заниматься искусством.

Я смотрела на него, не веря своим ушам. Свобода. Та самая, о которой я так долго мечтала. И которая сейчас, когда он предлагал её мне на ладони, вдруг показалась такой… пугающей.

— Но… твои враги? Опасность? Ты же сам говорил…

— Я позабочусь о твоей безопасности, — перебил он меня, его голос стал твердым, каким был всегда, когда он говорил о делах. — С тобой всегда будут люди. Но они будут тенью. Они не будут ограничивать тебя. Это не клетка, Джиа. Это защита. Потому что… — он запнулся, и его взгляд смягчился, — … потому что теперь ты важна. Не как долг. А как… ты.

В его словах не было признания в любви. Не было высокопарных фраз. Он не просто доверял мне. Он доверял мне свою уязвимость. Потому что, отпуская меня, он рисковал. Рисковал тем, что я могу не вернуться. Рисковал тем, что мое присутствие в его жизни станет достоянием общественности. И всё же он был готов на этот риск. Ради меня.

Я подошла к нему вплотную и обняла. Прижалась лицом к его груди, слушая знакомый, успокаивающий ритм его сердца.

— Я не знаю, готова ли я, — призналась я ему впервые. — Выйти туда. Быть снова той, кем была.

— Ты уже не та, — он поцеловал меня в макушку. — И я — нет.

Мы стояли так, обнявшись, в центре его — нашего — пентхауса. За окном зажигались огни ночного Сеула. Города, который когда-то был моим, потом стал моей тюрьмой, а теперь… теперь становился нашим общим полем битвы и нашим общим домом.

Что будет дальше — неизвестно. Но впервые за долгое время я смотрела в будущее не со страхом, а с надеждой. Потому что я знала — что бы ни случилось, я не буду одна.