ЧЕРВО РУВ.

Дорога. *Дром. Она тянулась перед Наташей не лентой, а зияющей раной на теле степи. Пыльная, бесконечная, она всасывала в себя слабый свет умирающего дня. Наташа шла уже несколько часов. Ноги, обутые в стоптанные, разваливающиеся башмаки, горели огнем. Каждый шаг отдавался тупым ударом в висках, в разбитой челюсти, в ребрах, ноющем воспоминанием о его кулаках. Позади, за горизонтом, за полями, уже пропитанными сизой мглой, остался табор. Не дом. Клетка. Клетка из грязи, чужих слов (*Манро! Мархи!), звериных законов (*Аквэла!) и его рук, пахнущих медью и насилием.

Она несла свою свободу, как вериги. Узелок в руке - жалкая тряпичная почка, не давшая ростка. Вода в глиняной плошке, подаренной украдкой Старой Марией ("*Пий, хэв… пий пе дром…" - "Пей, девочка… пей на дороге…"), давно кончилась. Жажда скребла горло наждаком. Голод был уже не спазмом, а фоновым гулом пустоты, как шум ветра в опустевшем черепке. Но больше всего горело сознание. Сознание того, что она ушла. Не сбежала. Ушла. По приказу закона, который был несправедлив, как удар плетью, но который дал ей то, чего она не смогла добиться бунтом: разрыв. Ее последнее "*На" было услышано вселенной, пусть и скрипом стариковских голосов. В этом была горькая победа, отдававшаяся пеплом на губах.

Она остановилась. Повернулась. Последние лучи солнца, косые, кроваво-рыжие, били ей в лицо. Табора не было видно. Только бескрайняя степь, покрытая сизым, колючим бурьяном, да низкое, свинцовое небо. Где-то там, в этой грязной точке, ржал *Кала Петр, уводимый Милошем. Где-то там он… Радомир… Его тень стояла перед ней отчетливее, чем пейзаж. Его запах. Его руки. Его рев: "*Мэ рром! Ту манро!" И его… пустота. Та пустота, что была в его глазах, когда старейшины выносили приговор. Пустота не проигравшего. Пустота смердящей раны, из которой вытекло все, что делало его "им" - диким, страстным, жестоким хозяином ее жизни. Теперь он был никем. Как и она. Две пустоты на разных концах дороги. *Аквэла, - прошептала она сухими губами. Не в согласие. В приговор. Себе. Ему. Всей их грязной, кровавой сказке.

Тень.

Она упала на нее не с неба. Она выросла из самой дороги, длинная, искаженная, как кошмар. Наташа не вздрогнула. Медленно, с трудом повернула голову.

Он стоял в ста метрах. На гребне невысокого холма. Верхом. Не на *Кала Петре. На кляче, ворованной бог весть где - тощей, мышастой, с облезлым крупом. Он сидел неподвижно. Статуя всадника Апокалипсиса, вырубленная из куска ночи. Солнце садилось прямо за его спиной, окрашивая контур в кроваво-багровый ореол. Лица не было видно. Только силуэт. Но она знала его взгляд. Черные дыры, втягивающие свет. Пустоту, заполненную теперь до краев *черво рув - черной кровью ненависти.

Он не спешил. Не кричал. Не гнал коня. Он просто был. Как сама неизбежность. Как закон *Аквэла, воплощенный в плоть и кость. Он наблюдал. Как паук, видящий дрожь попавшей в паутину мухи. Он давал ей понять. Понять, что ее свобода - мираж. Что дорога (*дром) - это не выход. Это лишь место для финального акта. Его закона. Его мести миру, табору, Милошу, старикам. И ей. Всегда ей.

Сердце Наташи не забилось чаще. Оно, казалось, остановилось. Внутри воцарилась та же мертвая тишина, что была в таборе после ее изгнания. Но теперь это была ясность. Кристальная, ледяная. Она поняла. Не страх. Принятие. Она не побежала. Не упала на колени. Она просто… ждала. Смотрела на его силуэт, пылающий на фоне агонизирующего солнца. "*Чеха, Радо?" - прошептала она беззвучно. (Зачем, Радо?). Ответа не было. Был только стук копыт его клячи по твердой земле, медленный, мерный, как удары сердца земли перед концом света. *Тук. Тук. Тук.*

Он приближался. Не спеша. Пыль висела за ним рваным саваном. Теперь она видела его лицо. Оно не было искажено яростью. Оно было спокойно. Страшно спокойно. Как поверхность озера перед штормом, когда уходит весь воздух. Глаза не горели. Они были глубоки. Как колодцы, в которые сбросили все крики, всю боль, всю гордость и теперь там - только черная, бездонная тишина решимости. В руке, свободной от повода, он держал нож. Не тот кривой таборный. Длинный, прямой, как игла судьбы, с узким, смертоносным лезвием. Он блестел в последних лучах, как слеза адова.

"*Таша," - произнес он. Голос был тихим, хриплым, лишенным всех прежних интонаций - приказа, страсти, ярости. Просто констатация факта. Ее имя. Последний раз.

Она не ответила. Подняла подбородок. Ее избитое лицо было обращено к нему. Левый глаз все еще не открывался. Правый - серый, огромный в исхудавшем лице - смотрел прямо в его черные бездны. В этом взгляде не было вызова. Не было страха. Была… усталость. Бесконечная усталость. И прощение? Нет. Понимание. Понимание того, что они оба - пленники. Он - пленник *Аквэла. Она - пленница его плена. И выхода нет. Только этот нож. Этот последний акт обладания.

"*Аквэла, Радо," - тихо сказала она. Голос был хрупким, как первый ледок, но ясным. (Так надо, Радо).

Он слез с коня. Неуклюже. Бросил поводья. Кляча шарахнулась, фыркнула. Он подошел к ней. Вплотную. Его запах - конский пот, пыль дороги, окись меди и что-то новое, тяжелое, сладковато-трупное - *запах обреченности* - окутал ее. Он поднял нож. Медленно. Ритуально. Левая рука его не схватила ее, как прежде. Она коснулась ее щеки. Грубо, но почти… нежно? Пальцы, шершавые, как наждак, провели по синяку, по ссадине на скуле. Его черные глаза вглядывались в ее серые. Искали ли там хоть искру страха? Отчаяния? Раскаяния? Находили только покой. Глубокий, бездонный покой приговоренной.

"*Мэ камав ту, Таша," - прошептал он. Звук был похож на скрип ржавых ворот. (Я хочу тебя). Но это "хочу" теперь значило только одно.

"*Хох, Радо," - еле слышно выдохнула она. (Да, Радо). "*Мэ… камав… ту…" Последнее. Ложь? Правда? Не имело значения.

Он не стал целовать ее. Не стал бить. Его рука соскользнула с ее щеки на затылок, нежно придерживая. Движение было почти ласковым. Как будто он поправлял ей волосы. Другой рукой он точно, как кузнец, знающий удар, вонзил нож. Не в сердце. Выше. Под ключицу. Туда, где бился пульс жизни, видимый сквозь тонкую кожу.

Не было крика. Только короткий, хриплый всхлип, как у ребенка, которого внезапно разбудили. Глаза Наташи широко распахнулись. Не от боли. От удивления. Огромного, чистого удивления. Потом взгляд помутнел. Фокус пропал. Серые зрачки поплыли, устремившись куда-то вверх, в багровеющее небо, где зажигались первые звезды.

Он не выдернул нож сразу. Держал его. Чувствовал, как под ладонью, лежащей у нее на затылке, уходит жизнь. Как дрожь пробегает по ее телу. Как оно тяжелеет. Его лицо оставалось каменным. Только в уголках губ задрожали мелкие мускулы. В глазах, черных и пустых, что-то на миг *вспыхнуло*. Не слеза. Искра. Искра чего-то безвозвратно потерянного. Погасла.

"*Манро…" - прохрипел он. Голос сорвался. Он выдернул нож. Кровь хлынула теплым потоком, алая, яркая на фоне пыльной одежды, заливая его руку. *Черво рув. Черная в сумерках, но алая, как жизнь, на его коже.

Тело Наташи осело у его ног, как мешок. Беззвучно. Только пыль легким облачком встала вокруг. Он смотрел на нее. На темнеющее пятно на земле. На нож в своей руке, с которого капало. На свои пальцы, липкие и красные.

Тишина. Абсолютная. Даже ветер стих. Даже кляча перестала фыркать. Степь замерла. Звезды горели холодными точками.

Он поднял лицо к небу. К темным провалам между звезд. Рот его был открыт, но звука не было. Только беззвучный крик в пустоту. "*Аквэла…" - могло бы быть этим криком. Но не было даже этого.

Он повернулся. Бросил нож на землю рядом с телом. Не оглядываясь. Пошел к своей кляче. Шаги его были тяжелы, неуверенны. Он влез в седло. Дернул поводья. Тронулся. Не по дороге. В степь. Навстречу сгущающейся тьме. В никуда. Свободный. И навеки проклятый. Его силуэт растаял в сумерках быстрее, чем кровь на земле успела почернеть.

*ЭПИЛОГ:*

Старая Мария нашла ее на рассвете. Не искала. Знала. Она стояла над маленьким, скукожившимся телом у дороги. Над алым платком, прибитым запекшейся кровью к пыли. Над брошенным ножом, тускло блестевшим в первых лучах. Вороны уже кружили в небе, черные, как предвестники.

Старуха не заплакала. Не перекрестилась. Она опустилась на корточки, костлявыми пальцами тронула холодную щеку Наташи. Потом подняла взгляд на дорогу (*дром), уходящую в туманную даль, где растворился Радомир. Ее беззубый рот шевельнулся.

"*Черво рув…" - прошептала она хрипло. (Черная кровь…) - "*…пе дром. Аквэла." (…на дороге. Так надо.)

Она встала. Тяжело. Плюнула в сторону табора, уже снимавшегося с места, грохоча телегами. "*Жавин…" (Бегут…) - пробормотала она с презрением. - "*Пай дром… чирил дукх…" (А дорога… кричит боль…).

Старая Мария развернулась и пошла не к табору. Вдоль дороги. Прочь. В ту же степь. Одна. Как последний свидетель. Как живой памятник *Черво Рув - черной крови, пролитой на алтарь слепых законов и всепожирающей гордости. Табор скрылся в пыли. Осталась только дорога, да алая тряпица, трепетавшая на ветру, как вырванное сердце, да брошенный нож, ржавеющий под равнодушным небом. *Аквэла. Так было. Так есть. Так будет. Пока бьется сердце цыгана и тоскует душа *гаджи в проклятой любви.

От Автора: ну вот и кончена это история. Я надеюсь, она понравится кому-то! Мне будет приятна обратная связь :)