Мой ночной кошмар
— Я перегнул палку? Перегнул, да?
— Да успокойся ты, все нормально.
— Как это нормально? Он увидит и даст мне в рожу своей лопатой.
— Да он никогда никого не бил!
— Ну вот, все бывает в первый раз!
Меня всего трясло, я буквально представлял свое распятие. И было из-за чего, как бы Ди не пыталась меня переубедить. Ведь он был учеником моих родителей, частым гостем на отцовских мероприятиях, входил в пятерку лучших студентов-филологов, приезжал к нам на лето со своими аморфными друзьями из литературной богемы, а теперь он мой преподаватель на курсах, куратор моих писательских работ, мой учитель, критик и ночной кошмар. И я, вместо своего тщательно вылизанного полугодичного труда, тошнотворного и ненавистного про горячие сердца в литературе золотого века, отправил ему спонтанный (и неуместно страстный) очерк про личную жизнь любимой советской писательницы, которая под псевдонимом писала в штатах философские труды и заводила романы со своими учениками. Последнему факту в целом и отводилась вся работа. О страсти, о любви, об отсутствии границ, о бескрайнем творчестве и абсолютном принятии себя. То есть обо всем, к чему я ни имел никакого фактического отношения.
— Но написал ты все четко. Как будто шаришь.
— В том то и дело! А вдруг он решит, что я ему на что-то намекаю?
— А ты намекаешь?
— Нет!
Я взвыл от бессилия. Ди бросила на меня странный взгляд — она частенько так делала в последнее время, будто хотела о чем-то спросить, но не была уверена, хочет ли получить ответ.
Работы мы отправляли по почте, и я каждый день, как верный страж своего эмейла, проверял сообщения каждый час. Может, чуть чаще. Даже не я, палец дергался сам. Я уже обдумал разные варианты развития событий. От этой работы зависел мой итоговый балл за полугодие, и стоит ли говорить, что я отошел практически от всех норм и правил написания, когда ночью, вдохновленный безумием мысли Алисы Розенбаум, строчил сочинение о том, что гений должен развиваться в свободе выбора, свободе мышления. Этого я хотел и для своей жизни. Я должен был стать великим! И не только для себя — такова цена моего воспитания для родителей. Они не были со мной строгими, злобными или жестокими, просто властными и до жопы умными. От этого сочетания любое мое достижение казалось (мне) недостаточным, особенно на фоне любимчиков отца — его удивительно талантливых студентов.
Ответ от него пришел под вечер. Обычно он не скупился на комментарии и замечания, оставаясь очаровательно бесстрастным и сдержанным. Так и хотелось затянуть его галстук так, чтобы глаза лопнули. Хоть какая-то эмоция, все лучше педантичной прилежности. Я открыл сообщение и чуть не грохнулся со стула.
Я крайне удивлен. Либо все это время твои работы писал кто-то другой, либо сейчас я впервые увидел тебя настоящего. Ты поистине сын своего отца. Обсудим после ужина?
Я лупил глаза в монитор несколько бесконечных секунд, пока до меня не дошло, что это все же не приглашение на ужин, ептвоюмать, ведь сегодня четверг, значит, очередной сбор у отца. В последнее время он редко приходил, говорит, что работы много. По пятницам он ведет у моей группы две лекции и один семинар, так и надо еще и работы все проверить. И все-таки он придет. Неужели из-за моей работы?
Отец любил помпезность. Если честно, я тоже. У меня был с десяток костюмов, сшитых для подобных мероприятий, и в универ я приходил, как на парад, где главный герой — это я. Дома я себя таким не чувствовал. Отец сжал меня за плечи — скупое мужское проявление любви, которое я ценил больше всякой подобострастной лести и девчачьих висяков на моей шее. У нас с отцовскими студентами вошло в привычку пожимать друг другу руки при встрече, будь то мужчины или женщины. Я кайфовал от этой привычки — мы словно собирались решать очень важные вопросы, а не есть фуа гра и пить игристое. Наверное, мы должны были говорить о литературе, но когда и так целыми днями только о ней и говоришь, то вечером в четверг все приходили поболтать, как люди, посплетничать, поделиться новостями, просто одетые красиво, как шейхи и принцы.
За ужином больше всех болтал Андрей и Николия — они только вернулись из пресс-тура по рекламе своего нового романа. В Николию я был чуточку влюблен в детстве, в ее зеленые глаза-фары и заразительный смех, но она строго балансировала на невидимой границе между женщина и писатель, и не давала мне даже повода для фантазий. Своего препода я почти не видел за столом, нас раскидало в разные углы на одной стороне, да и все внимание сконцентрировалось на двух самых успешных из отцовских студентов.
После ужина нас ждал коньяк в папином кабинете, где с удобством могли разместиться человек двадцать. Я уже собирался выходить из столовой вместе со всеми, когда заметил, как мой препод замешкался, задел угол стола, споткнулся и неуклюже согнулся пополам, пытаясь удержать равновесие. Все это действие заняло секунды две, но я успел увидеть, как он бросил на меня взгляд и сверкнул покрасневшими щеками. Он неловко улыбнулся и рванул к выходу из столовой, оставив меня в полном недоумении. Скорее я бы перевернул на себя целый стол, чем мой невозмутимый препод поставил бы себя в неудобное положение. Я уже почти отвел взгляд, когда одна деталь на костюме препода мелькнула перед глазами за мгновение до того, как он скрылся за дверью. Не знаю, о чем я думал, и думал ли я вообще. Это был внутренний импульс. Я бы хотел, чтобы кто-то сделал то же самое ради меня, окажись я в такой же ситуации. Но я бы в ней никогда не оказался, ведь я не ношу на одежде бирку с ценником.
— Александр Николаевич, постойте!
Я поймал его в коридоре в шаге от кабинета, забитого фирменными костюмами и дизайнерскими платьями. Я услышал голос приближающейся Кристины, нашей домработницы, и что прикажете мне было делать? Импульс, говорю же, чертов импульс, как и с отправкой работы, так и с этим дурацким ценником. Я правда просто сорвал его, если бы не беспокоился за дорогую ткань. И я затолкал своего препода в тесный гостевой санузел, которым пришлось почти пожертвовать, чтобы увеличить кабинет отца.
— Саша, (да, по какому-то подлому стечению обстоятельств нас еще и звали одинаково) я понимаю, тебе не терпится обсудить свою работу. Мне тоже! После нее я уже не смог читать остальные, подумал, что это будет нечестно, ведь я не мог думать ни о чем другом. У тебя очень оригинальный ум, даже взять выбор места, где ты решил поговорить со мной.
— Александр Николаевич, — я едва вышел из остолбенения из-за неожиданной пылкости преподавателя, — у вас бирка.
— Что?
Я наклонился к нему, и тогда остолбенел он. Я нащупал бирку и повернул ее лицом к зеркалу. Там мы и встретились взглядами: я, почти вплотную прижатый к преподу, его красная, как раскаленный утюг, рожа и бирка с ценой в 200 е.
— Я могу помочь отрезать.
— Не надо, Саш.
Он легко оттолкнул меня, пряча лицо. Мне почему-то стало стыдно.
— Я просто не хотел, чтобы кто-то увидел и не дай бог подумал, что вы специально не срезали бирку, чтобы потом вернуть костюм в магазин.
— Действительно, как было бы неловко. Спасибо тебе за внимательность.
— А насчет сочинения...
— Отличная работа, ты молодец. Позволишь мне поправить одежду, прежде чем мы его обсудим?
— Конечно.
Стоит ли говорить, что я бесполезно прождал его в кабинете, пока не зашла Кристина и не шепнула отцу, что он ушел под каким-то благовидным предлогом. Я ничего не понял, но почему-то очень расстроился.