глава 7
После бала, когда зал опустел и свечи дрожали, Милена сидела в своём кабинете и медленно катала по пальцам тонкий нож — не тот, что была у неё в спальне, а другой, чужой на вид, с потёртой рукоятью. Вечером всё должно было выглядеть как случай: ревность, вспышка, мгновенная ярость. Никто не должен был подумать, что это спланировано.
Она знала, как действует Гаэль — властный, расчётливый, но с уязвимым местом: тем, что он не может вынести предательства и неспособности контролировать. Она нежно подкорректировала его слабость, как опытный дирижёр управляет оркестром: осторожные намёки, фотографии, «случайные» документы, которые появлялись на его столе; шёпоты Марека, сделанные в нужный момент; её собственная холодная уязвлённость перед глазами всех гостей на балу. Всё сводилось к одному — сделать так, чтобы Гаэль поверил, что Лукас был врагом, и чтобы Гаэль сам нанёс удар.
В ту ночь, когда вломившиеся в комнату люди упали от рук Милены и Лукаса, она специально позволила одному из нападавших выронить нож — тот самый, с потёртой рукоятью. Лукас, защищая её, схватил пистолет; Гаэль увидел сцену из тени балкона и подошёл, как того и требовала её режиссура. В суматохе Лукас оказался уязвим: повернулся, чтобы прикрыть Милену, и в этот момент из рук Гаэля — неосознанно для него самого, под натиском эмоций и под лезвием её манипуляции — вырвался удар. Нож вошёл в спину Лукаса.
Это был не просто удар — это был «нож в спину чужой рукой»: когда ты ощущаешь лезвие, но оно будто бы принадлежит кому-то другому, потому что сама рука — инструмент, а воля принадлежит другому мастеру. Милена наблюдала, не двигаясь. Её лицо оставалось спокойным, но внутри она отмечала каждую реакцию: замешательство Гаэля, последний взгляд Лукаса, в котором путались ярость и удивление.
Позже, когда труп уже убрали, а в кабинет вошёл Гаэль с Мареком, она разложила на столе ту самую порцию доказательств — письма и переводы, подделанные так искусно, что любой поверил бы в двойную игру Лукаса. Они все были частью её спектакля: сначала — создание мотива, затем — создание повода, наконец — создание момента, в котором чужая рука (рука Гаэля) станет инструментом её расплаты.
— Ты сделал это сам, — шептала она ему, когда он стоял над её столом. — Это твой нож. Твоя ярость. Твоя вина. Но я знала, что ты сделаешь. Я знала, как довести тебя до руки.
Она не просила прощения. Вместо этого опустила в кулак тот самый нож и положила его на стол так, будто отдаёт подарок. Для всех других это выглядело как месть во имя правды: Гаэль избавил её от предателя. Но в её голове всё было иначе — это был ход прокурора и королевы в одном лице: она сделала так, чтобы её враг был устранён чужой рукой, чтобы кровь на её пороге легла подчинённо и чисто.
И когда вечером свет луны скользнул по стали, она подумала только одно: «иногда самый верный удар — это удар, проведённый через другого».
Она управляла всем,она знала все секрет и тайн общество мафии.