ГЛАВА48- «И началось и закончилось»
«Каждый выстрел, каждая смерть, каждое решение — всё остаётся с тобой. Ты можешь похоронить прошлое, но оно всегда найдёт способ напомнить о себе.»
— Винсент Харрингтон
Где-то глубоко в лесу, за особняком Харрингтонов
Лес за особняком начинался сразу за высокой каменной оградой. Сначала — ухоженные дорожки, стриженые кусты, почти парковая аккуратность. А потом резко — стена дикой чащи. Старые дубы, переплетённые ветви, гнилая листва под ногами. Там даже в полдень царил сырой, тяжёлый полумрак.
Мало кто знал, что в двухстах метрах от особняка, в самом сердце этого леса, есть место, о котором забыли даже старожилы. Полвека назад там стоял охотничий домик — построил его ещё дед Винсента, любивший поохотиться в одиночку. Домик сгорел дотла при странных обстоятельствах. Поговаривали, что не обошлось без огня изнутри.
От строения остался лишь каменный фундамент да старый погреб, уходящий глубоко в землю. За десятилетия его затянуло — корнями, мхом, слоями прелой листвы и упавшими ветками. Сверху это место выглядело как обычный лесной бугорок, поросший орешником. Даже если пройти в шаге — ни за что не догадаешься, что под ногами скрывается пустота.
Но Лоренцо знал.
Он наткнулся на этот погреб несколько лет назад. Случайно. Тогда он ещё работал на периферии, его гоняли как шестёрку, и после очередной драки с охраной он забрёл в лес, истекая кровью. Заметил щель между корнями — оттуда тянуло холодом. Полез. И понял: это золотая жила.
С тех пор он расширил вход. Замаскировал. Укрепил досками. Провёл свет — простой фонарь на аккумуляторе, которого хватало на несколько дней. Теперь здесь было его убежище. Его штаб. Его логово.
Низкий каменный свод давил на плечи даже такому, как Лоренцо. Стены покрыты плесенью, в углах — ящики с армейскими пайками и водой. Старый стол, пара матрасов, брошенных прямо на земляной пол. И тишина. Абсолютная, гробовая тишина, которую нарушал только редкий шорох мышей.
Лоренцо сидел на перевёрнутом ящике у входа. Над головой — замаскированный люк, сквозь щели в ветках пробивался бледный утренний свет, полосами ложился на его лицо.
Он курил. Медленно, смакуя каждую затяжку.
Рядом, на полу, сидел Карло.
Карло изменился. Сильно. Исхудал так, что когда-то широкая рожа обвисла, щёки ввалились, под глазами залегли тени. Он жадно ел что-то из консервной банки — даже не ложкой, а прямо пальцами, облизывая их, не поднимая головы. Грязная футболка прилипла к потной коже, руки дрожали мелкой, противной дрожью. Ломка? Нервы? А может, и то, и другое.
Лоренцо молчал.
Он смотрел вверх, на этот бледный свет, и о чём-то думал. О чём — только он знал. Может, о том, как всё закрутилось. Может, о том, что будет дальше. Может, о ней. О Лиане.
И вдруг...
Звонок.
Резкий, пронзительный звук врезался в тишину подземелья, как нож.
Лоренцо напрягся мгновенно. Каждая мышца замерла.
Карло поднял голову, замер с банкой у рта.
— Какого хрена? — прохрипел он. — Ты же говорил, этот номер никто не знает.
Лоренцо молчал.
Он медленно, очень медленно, достал телефон из кармана. Посмотрел на экран. Незнакомый номер. Но он знал — это был тот самый звонок, которого он ждал. И боялся.
— Заткнись, — бросил он Карло и нажал на зелёную кнопку.
Поднёс трубку к уху. Молчал.
В динамике повисла тишина. А потом раздался голос — низкий, ледяной, режущий, как лезвие:
— Твоя смерть уже в пути.
Лоренцо замер.
— Я знаю, ублюдок. Знаю, где ты был и что сделал. И знаешь что? — пауза. — Я уже рядом.
Адам.
Лоренцо медленно, очень медленно, усмехнулся. Но в этой усмешке не было веселья — только звериный оскал.
— Четвёртые сутки идут, братишка, — лениво протянул он. — А ты всё ещё ищешь. Топчешься на месте. Смешно.
_______
Особняк Харрингтонов. Кабинет Адама.
В кабинете стояла такая тишина, что, казалось, слышно, как потрескивают лампы под тяжёлым кожаным абажуром. Воздух здесь застыл, набух напряжением, готовый лопнуть в любую секунду.
Адам стоял у стола — неподвижный, как изваяние, вцепившись в телефон так, что костяшки побелели. Лицо его было каменным, непроницаемым, но в глазах горел тот холодный, опасный огонь, который не предвещал ничего хорошего. Свет от мониторов падал на его осунувшееся лицо, выхватывая из тени жёсткую линию челюсти и глубокие тени под глазами — следы четырёх бессонных ночей.
Здесь были все, кто имел значение в этой войне. Дэниел — бледный, сжавший кулаки так, что ногти впивались в ладони, Томми — напряжённый, готовый сорваться в любую секунду, Кевин — нервно меряющий шагами кабинет, то и дело поглядывая на мониторы. Энцо сидел в кресле с погасшей сигарой, наблюдая за происходящим с тяжёлой, умудрённой сосредоточенностью. Рэймонд замер у двери, бесшумный, как тень, готовый к любому приказу. Халид перебирал чётки в углу, и этот тихий звук был единственным, что нарушало тишину. Доминик стоял у окна, глядя в темноту сада, но не видя ничего, кроме отражений.
У мониторов застыли оперативники — пальцы на клавиатурах, взгляды прикованы к экранам. Они ждали сигнала, чтобы начать отслеживание.
Все ждали.
И только голос Адама — низкий, спокойный, режущий, как лезвие — звучал в этой мёртвой тишине.
— Где Лиана?
Лоренцо рассмеялся. Долго, зло, с каким-то безумным надрывом.
— Лиана? — переспросил он, растягивая слова. — А нет её больше, братишка. Мертва твоя Лиана.
В кабинете что-то треснуло. Адам сжал кружку, стоявшую на столе. Фарфор разлетелся на осколки, впившиеся в ладонь. Кровь брызнула, заливая бумаги, но Адам даже не моргнул.
Он тяжело выдохнул.
— Я повторяю. Один раз. Последний. — Пауза, весящая тонну. — Где. Лиана.
Лоренцо усмехнулся.
— Мертва, я сказал. Мертва, мать твою. Как я ловко обвёл тебя вокруг пальца, а? Зашёл прямо в дом, под самым твоим носом, и забрал твою девку. Прямо из-под носа у всей вашей вонючей семейки.
Дэниел схватился за голову, опустился на стул. Кевин резко повернулся к мониторам, забарабанил по клавиатуре, пытаясь отследить сигнал. Томми выругался сквозь зубы — длинно, грязно, с чувством.
А Адам стоял неподвижно. Глаза его стали чёрными. Абсолютно чёрными. Казалось, в них не осталось зрачков — только бездонная тьма.
— А хочешь, расскажу, как я это провернул? — продолжал Лоренцо, явно наслаждаясь моментом. — Как твоя драгоценная Винали открыла мне дверь? Как я стоял рядом с твоим папашей, смотрел в его пустые глаза и видел там страх?
— Тебе еще предстоит узнать что такое страх.— оборвал его Адам. Голос прозвучал тихо, но с такой силой, что все в кабинете замерли.
Лоренцо ухмыльнулся в трубку.
— Ищи меня, братишка. Долго будешь искать. Очень долго. А когда найдёшь — поздно будет.
И тогда Адам шагнул вперёд. Голос его изменился — стал ледяным, режущим, как скальпель.
— Если Лиана действительно мертва, — сказал он медленно, чеканя каждое слово, — то твой сын сдохнет. Мучительно. У тебя на глазах.
В подземелье наступила мёртвая тишина.
Лоренцо замер. Усмешка сползла с его лица.
— Что ты несёшь? — голос его сел. — Какой сын?
Адам усмехнулся.
— Сара Скотт. Сицилия. Пять лет назад. Начало августа. Портовый район. Помнишь?
Лоренцо молчал. Дышал тяжело, с присвистом.
— Ты избивал её. Выкидывал на улицу. Ломал.— Продолжил Адам.— Она сбежала от тебя, когда поняла, что носит под сердцем монстра.
Карло замер с банкой в руке, медленно повернул голову к Лоренцо.
— А теперь этот мальчик, — голос Адама стал тихим, почти ласковым, — с твоей рожей, стоит прямо передо мной. Я смотрю на него и думаю: что же с ним сделать?
Лоренцо швырнул телефон в стену. Телефон отскочил, но не разбился — дешёвая модель, крепкая. Он подхватил его, снова поднёс к уху.
— Ах ты ублюдок! — заорал он. — Ты знал?! Ты знал, кто мой отец?!
— Знал, — спокойно ответил Адам. — Мы все знали. И знаешь что? Мы рады, что он отказался от такого конченого выродка, как ты.
Лоренцо ударил кулаком по стене. Камень брызнул крошкой, костяшки рассеклись в кровь, но он не почувствовал боли.
— ААААА! — заорал он, и его крик эхом заметался по подземелью. — ЧТО ТЫ СДЕЛАЛ С НИМ?!
— Пока ничего, — холодно ответил Адам. — Но всё впереди.
Пауза.
— Он стоит прямо передо мной. Маленький Де Лука. Потому что Харрингтоном ты никогда не станешь, ублюдок. И твой сын тоже.
Лоренцо тяжело дышал. В его глазах металась ярость пополам с чем-то ещё, чему он не мог найти названия.
— Что ты хочешь? — прохрипел он.
— Я хочу, чтобы ты явился сюда. Сегодня. К вечеру. Сам, своими ногами пришёл ко мне в руки.
Пауза.
— И тогда я подумаю — оставить твоего щенка в живых или нет.
— А если нет?
Адам усмехнулся. В этой усмешке было столько холода, что, казалось, стены кабинета покрылись инеем.
— Тогда каждый день, каждый час, каждую минуту я буду присылать тебе отчёт. О том, как сильно он страдает. О том, как он плачет и зовёт папу, которого никогда не видел. О том, как он умирает — медленно, по кусочкам.
Щелчок.
Адам отключил телефон.
В кабинете повисла мёртвая тишина.
Томми первым выдохнул — так, будто всё это время не дышал.
— Господи... — прошептал он. — Он купится. Он точно купится.
Адам медленно вытер окровавленную ладонь о брюки, даже не взглянув на рану.
— По крайней мере, он подойдёт ближе.
Дэниел поднял на него глаза.
— А если он не придёт?
Адам посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом.
— Придёт. Потому что знает каково это — быть брошенным отцом. И он захочет убедиться, что его сын не пройдёт через то же самое.
Он перевёл взгляд на мониторы.
— Где сигнал? Засекли?
Оперативник покачал головой.
— Слишком короткий разговор. Нужно ещё минут двадцать, чтобы точно определить координаты.
— Значит, будем тянуть время, — отрезал Адам. — Приготовьте всё.
________
В подземелье.
Лоренцо метался по подвалу, как загнанный зверь.
Он швырнул стол. Разбил лампу. Схватил ящик с припасами и размозжил его о стену — консервы покатились по земляному полу, вода разлилась.
Карло сидел в углу, втянув голову в плечи, и смотрел на него с ужасом.
— Это правда? — осмелился спросить он. — У тебя правда есть сын?
Лоренцо резко остановился. Повернулся к нему.
— Я не знаю, — выдохнул он. И вдруг заорал: — ОТКУДА МНЕ ЗНАТЬ?!
Он рухнул на ящик, тяжело дыша.
И вдруг в памяти вспыхнуло.
Мальчик в коридоре.
Пижама с зайцами. Красная машинка. Серо-голубые глаза, которые смотрели на него с испугом.
— Ты чей ублюдок?
Лоренцо закрыл лицо руками.
— Ребёнок... — прошептал он. — У меня есть ребёнок?
Карло пожал плечами.
— Ну и что? Подумаешь, ребёнок. Какая разница? Ты же хотел уничтожить их всех.
Лоренцо резко повернулся к нему. В его глазах горело безумие.
— Какая разница?! — заорал он. — Ты, жирный ублюдок, хоть раз в жизни чувствовал, каково это — быть брошенным папашей?!
Карло молчал.
— О отказался от меня! — кричал Лоренцо. — Эти чувства всегда со мной! Они жрут меня изнутри каждый день, каждую секунду!
Он схватился за голову.
— Чёрт...
Карло осторожно спросил
— И что теперь?
Лоренцо медленно поднялся.
Глаза его горели.
— Я заберу его, — сказал он тихо. — Я заберу пацана себе.
Пауза.
— А потом убью Лиану.
Ещё одна пауза.
— А потом убью их всех. Каждого. Медленно. С наслаждением.
Он резко повернулся к Карло.
— Что там с Луцианой?
— На нее идет охота, она молчит.
— Что значит молчит?!— Заорал Лоренцо.— Она должна раздобыть для нас бабки!
Карло кивнул, достал телефон.
— Двоим уже перевели. Остальные ждут.
Пять человек из охраны особняка работали на Лоренцо. Адам, поглощённый поисками Лианы, отправил лучших людей в город, на усиление. Еще десятки лучших были отправлены на склад, где держали Форестов. В особняке остались менее проверенные. И Лоренцо этим воспользовался.
Каждому из пятерых он пообещал по два миллиона долларов. Кому-то просто деньгами, кому-то угрозами, кому-то и тем, и другим.
Плюс Джессика и Эмбер.
Семь человек внутри дома Харрингтонов.
Семь предателей, которые следили за коридорами, смотрели камеры, охраняли подвал.
И делали вид, что служат Адаму.
— Пусть будут готовы, — приказал Лоренцо. — Сегодня ночью мы идём за мальчиком.
Карло кивнул и уткнулся в телефон.
А Лоренцо снова посмотрел вверх, на бледный свет, пробивающийся сквозь ветки.
В особняке, в двадцати метрах над его головой, маленький Эван играл с красной машинкой и не знал, что его жизнь только что стала разменной монетой в чужой войне.
________________________________
— Какой же он конченный ублюдок! — сорвался на крик Сантьяго.
Комната Винали была тесной и тихой, словно сама сжалась под тяжестью происходящего. Шторы задёрнуты плотно, только узкая полоска света пробивалась между тканью, и воздух здесь казался густым, почти осязаемым — настоянным на слезах, бессоннице и том тяжёлом молчании, которое бывает, когда слова уже ничего не меняют.
На кровати, прижавшись друг к другу, сидели Эмма и Крис. Обе выглядели так, будто их выжали и забыли отжать ещё раз — волосы растрёпаны, под глазами тени, лица бледные, почти прозрачные. Они уже не плакали. Просто сидели и смотрели в одну точку, изредка переводя дыхание.
В кресле у окна замерла Винали.
Она даже не переоделась — всё та же тёмная кофта, в которой ходила последние дни. Руки лежали на коленях, пальцы машинально теребили край ткани, словно это было единственное, что удерживало её от полного распада. Лицо её стало чужим — иссохшим, пустым, как у человека, который выплакал все слёзы до дна, но тело всё равно продолжает плакать за него. Она время от времени проводила ладонью по щекам, стирая влагу, которая появлялась снова и снова.
Сегодня она не вышла на кухню.
Не накрыла стол.
Не приготовила завтрак.
Она старалась вообще не попадаться на глаза ни Адаму, ни Томми, никому из мужчин. Её буквально раздавливало чувство вины — физически, до дрожи в руках, до кома в горле, до желания провалиться сквозь землю.
А Сантьяго...
Сантьяго сходил с ума.
Он метался по комнате, как заведённый, жестикулировал, матерился так, что стены, казалось, вибрировали. Его энергия была единственным живым движением в этом склепе.
— Да чтоб его... — он запнулся, явно перебирая варианты, и вдруг выдал с таким пафосом, будто проклинал врага по всем правилам чёрной магии: — Чтоб его собственная тень начала от него шарахаться! Чтоб он каждую ночь просыпался от мысли, что под кроватью сидит его совесть и ржёт над ним!
Эмма невольно фыркнула.
Крис тоже не удержалась — уголки губ дрогнули, и она прикрыла рот ладонью, чтобы не рассмеяться в голос.
Даже Винали на секунду подняла глаза — в них мелькнуло что-то, отдалённо напоминающее жизнь.
— И чтоб его преследовал запах тухлых яиц! — продолжал Сантьяго, входя в раж и размахивая руками так, будто дирижировал оркестром. — Везде! В машине, в душе, за завтраком, в постели, даже когда он целоваться полезет к какой-нибудь шлюхе! Чтоб он думал, что это мир смердит, а это он сам! Чтоб он обвинял всех вокруг, а потом до него дошло — это же я! Я воняю! И чтоб он ничего не мог с этим сделать!
Эмма уже откровенно давилась смехом, зажимая рот обеими руками, и её плечи тряслись так, что кровать ходила ходуном. Крис уткнулась лицом в подушку, и по тому, как ходуном ходила её спина, было понятно — она тоже смеётся, даже сквозь слёзы, даже сквозь эту безысходность.
Сантьяго воодушевился:
— И чтоб у него началась аллергия на собственный запах! Чтоб он чихал каждый раз, когда чувствует себя! Чтоб он просыпался ночью от собственного смрада и думал: «Господи, это я или со мной в постели сдох скунс?!»
Эмма уже не сдерживалась — она смеялась в голос, вытирая слёзы, которые теперь были не только от горя, но и от этого абсурдного, дурацкого, спасительного юмора.
Но смех погас так же быстро, как вспыхнул.
Все снова вспомнили, где они и почему. Тишина вернулась — тяжёлая, вязкая, как патока. Эмма вытерла остатки улыбки с лица и посмотрела на свои руки. Пустые. Беспомощные.
Сантьяго тяжело выдохнул, опустил руки, которые ещё секунду назад размахивали в воздухе, и рухнул на край кровати, будто из него разом вынули стержень. Пружины жалобно скрипнули под его весом.
— Я просто не понимаю... — пробормотал он, глядя в пол невидящими глазами. — Как это вообще возможно? Как они могли... как он мог...
Он не договорил. Слова застряли в горле комом, который невозможно было проглотить.
Эмма устало потерла виски, разгоняя тяжёлую кровь, пульсирующую в голове. Глаза болели от слёз, веки опухли, кожа на лице стянулась от высохшей влаги. Телефон лежал рядом с ней на одеяле — тёмный экран, который за последние часы высветил сотни уведомлений. Сотни пропущенных звонков. Сотни сообщений.
Она брала трубку каждый раз, когда звонила бабушка. Когда звонила мама. Когда звонила тётя. И каждый раз она говорила одно и то же:
— Мы ищем. Мы не знаем. Мы надеемся.
Элеанора молчала в трубку так, что эта тишина была тяжелее любых слов. Маргарет кричала. Изабель плакала.
Они пытались приехать. Сорвались сразу, как узнали. Собрали вещи, сели в машину и погнали через полстраны. Но их развернули в пути, не доезжая до особняка. Адам просто закрыл дорогу. Выставил блокпосты. Перекрыл все подъезды.
Эмма до сих пор помнила крик Маргарет в трубку — тот самый, материнский, от которого разрывается сердце, разлетается на осколки, которые потом невозможно собрать:
— Я её мать! Я должна быть там! Я имею право видеть свою дочь! Она нуждается во мне!
Но Адам ответил коротко и холодно, как отрезал ножом:
— Сейчас вы только будете мешать. Приезжайте, когда всё закончится.
Даже Дэниел, её собственный отец, который должен был быть на стороне семьи, поддержал это решение. Сказал тихо, но твёрдо, глядя куда-то в сторону:
— Это разумно. Они будут истерить. Это собьёт нас с толку. Нам нужна холодная голова, а не женские слёзы.
Крис тихо проговорила, глядя в стену, на которой висела та самая абстрактная картина — размытые синие и серые пятна, которые сейчас казались идеальным отражением хаоса в их головах:
— Всё равно это жестоко... Она мать. Конечно, она переживает. Конечно, она хочет быть здесь. Если бы у меня пропал ребёнок, меня бы ничто не остановило.
Эмма устало выдохнула, и этот выдох вышел слишком длинным, слишком тяжёлым, будто из неё выпустили остатки воздуха.
— И что изменится, если она будет здесь? — голос её звучал глухо, безжизненно, как у робота. — Лиану это не спасёт. Она будет рыдать, хватать всех за руки, мешать. Я понимаю Адама. Это жёстко, но это правильно.
Она посмотрела на потолок, за которым, этажом выше, в кабинете, решались судьбы. Там сейчас были они — мужчины, которые держали в руках нити этого города. Там решалось, будет Лиана жить или нет.
— Единственные, кто сейчас может что-то сделать... уже работают, — тихо сказала она. — А мы можем только сидеть и ждать.
Крис кивнула. Медленно, механически, будто в её шее сломалась пружина.
На тумбочке стояла еда, которую принесла Винали несколько часов назад. Никто к ней не притронулся. Тарелки так и стояли нетронутые, с застывшей на поверхности жирной плёнкой.
Никто не знал, что происходит с Лианой. Жива ли она. Что с ней делают. Где она. Эти мысли разрывали изнутри — медленно, методично, безжалостно, как хирургический скальпель, которым режут по живому без наркоза.
Сантьяго снова вскочил, не в силах сидеть на месте. Его энергия, обычно направленная на смех и танцы, сейчас искала выхода в этом бессмысленном метании по комнате.
— Нам тоже нужно ехать! — выпалил он, сверкая глазами, в которых плескалось отчаяние. — Сесть в машину с этими мужиками! Обшарить каждый угол этого грёбаного города! Мы не можем просто сидеть здесь и ждать!
Крис покачала головой. Медленно, устало.
— Я говорила Томми.
Она горько усмехнулась, и в этой усмешке было столько боли, что Сантьяго на секунду замер.
— Он... напрочь выбил из моей головы эту мысль. Схватил меня за плечи, прижал к стене и сказал: «Если ты выйдешь за эти ворота, я прикую тебя наручниками к батарее. Ты поняла? Я не шучу».
Эмма подняла глаза.
— У него случилась истерика при одной только мысли, что мы поедем. Настоящая истерика. Я никогда не видела Томми таким.
Крис тихо добавила, глядя на свои руки:
— Он сказал, что с нами тоже может это случиться. Что если Лоренцо решит расширить свою коллекцию заложников, мы станем идеальными кандидатами. И что он этого не переживёт.
Сантьяго провёл руками по волосам, взлохмачивая их ещё сильнее, так что они встали дыбом, делая его похожим на взбешённого ёжика.
— Я просто не могу поверить... — прошептал он. — Самые сильные Харрингтоны. Те, кто держит город. Те, кого все боятся. У них дом, как крепость. У них охрана, как в Белом доме. И они позволили какому-то психованному ублюдку просто зайти и забрать девушку?!
Он резко повернулся к ним, и в глазах его плескалось такое отчаяние, что у Эммы сжалось сердце:
— Как они смогли забрать девушку? Как?!
Комната снова наполнилась тишиной — той самой, тяжёлой, как могильная плита, которая давит на грудь, не давая дышать.
Винали подняла голову. До этого момента она сидела неподвижно, как статуя, уставившись в одну точку на полу. Голос её был тихим, усталым, выцветшим, как старые фотографии, которые десятилетиями лежали на солнце.
— Ты же видишь... сейчас очень тяжёлая обстановка. Очень.
Она медленно покачала головой, и в этом движении было столько обречённости, что у Сантьяго перехватило горло.
— Такой ещё не было. Даже когда убили первую жену Винсента... даже тогда было легче. Потому что мы знали врага. А сейчас... сейчас враг внутри. И мы не знаем, кто он.
И вдруг Сантьяго взорвался снова, будто его прорвало:
— Винсент бы такого не позволил! Винсент бы разобрался с этим Лоренцо ещё до того, как тот успел бы чихнуть в сторону его семьи!
Эмма и Крис переглянулись. В их взглядах читалось одно и то же: Сантьяго сейчас говорит не то, что думает, а то, во что отчаянно хочет верить.
Винали посмотрела на него долгим, тяжёлым взглядом. Потом тихо сказала:
— Винсент бы не позволил?
Она горько усмехнулась, и в этой усмешке было столько горечи, что, казалось, воздух вокруг пропитался ею.
— На глазах Винсента... почти на его глазах... убили двух его жён. ДВУХ.
Пауза. Тяжёлая, как свинцовое одеяло.
— А Лиану украли из-за Винсента.
Сантьяго нахмурился, пытаясь сопоставить факты.
— Из-за того, что он породил Лоренцо, — закончила Винали, и каждое слово падало в тишину, как камень в воду. — Из-за того, что тридцать лет назад он переспал с проституткой и сделал ей ребёнка, а потом выкинул этого ребенка. Вот из-за кого сейчас страдает Лиана.
Комната замолчала. Слова повисли в воздухе, тяжёлые, неопровержимые, как приговор.
Сантьяго тяжело выдохнул и опустился на стул, который жалобно скрипнул под ним.
— Тоже верно... — прошептал он, глядя в пол. — Тоже, чёрт возьми, верно.
Но потом поднял голову, и в глазах его мелькнула искра — та самая, которая заставляла его верить в лучшее даже в самые тёмные времена. Та самая, которая делала его Сантьяго.
— Адам сильный, — сказал он. — Очень сильный.
Пауза.
— И очень умный. Умнее, чем все эти ублюдки вместе взятые.
Он посмотрел на девочек, и в его взгляде была такая убеждённость, что невозможно было не поверить.
— Навряд ли кто-то сможет с ним справиться. Он найдёт её. Я знаю.
Крис тихо спросила, теребя край одеяла:
— Тогда что? Что мы должны делать?
Сантьяго задумался, покусывая губу, и в его глазах появилось то выражение, которое бывает у людей, которые вот-вот скажут что-то важное.
— Он должен открыть глаза, — медленно проговорил он.
Эмма нахмурилась.
— О чём ты? Кому открыть глаза?
Сантьяго посмотрел на них серьёзно — так, как смотрят, когда собираются сказать правду, от которой никуда не деться. Правду, которая может всё изменить.
— В особняке предатель.
Тишина стала абсолютной.
— Это же очевидно, — продолжил он, понижая голос почти до шёпота. — Как ещё Лоренцо мог пробраться внутрь? Как он мог знать, где камеры, где охрана? У него кто-то есть здесь. Свой человек. Или не один.
Он обвёл взглядом комнату, будто стены могли подслушать.
— Я думаю, Адам и сам это понимает. Он не дурак. Иначе Лоренцо никак бы не провернул всё это.
Пауза.
— Никак.
Винали вдруг тихо всхлипнула, закрыв лицо руками. Её плечи затряслись, и слёзы снова потекли по щекам, пробиваясь сквозь пальцы, капая на колени.
— И я тоже... предательница... — прошептала она. — Я тоже открыла ему дверь. Я тоже виновата.
Эмма быстро встала, подошла и положила руку ей на плечо. Тёплую, живую, успокаивающую.
— Вам угрожали, — мягко сказала она, и в её голосе не было осуждения — только поддержка. — Людям, которые работают здесь, тоже могли угрожать. Это не ваша вина.
Сантьяго кивнул.
— Я думаю, Адам это понимает. Он зол, да. Он в ярости. Но он не дурак. Он поймёт.
Он тяжело выдохнул, проведя рукой по лицу, будто пытаясь стереть с него всю усталость.
— Просто нужно время... чтобы он вычислил, кто есть кто. Чтобы он собрал все кусочки этого грёбаного пазла.
Он посмотрел на дверь, за которой кипела жизнь особняка, полная людей, которых они когда-то считали своими. Которые ели с ними за одним столом, улыбались им, желали доброго утра.
— Потому что фактически... тех, кого привели сюда, набирали из тех же команд, что работают с Харрингтонами много лет. Эти люди знают всё. Каждый угол, каждый секрет, каждую слабость.
Пауза.
— Я надеюсь... они не окажутся предателями. Потому что если предателей много... тогда у нас нет шансов.
Крис тихо сказала, глядя в пол и теребя край футболки:
— Я уже никому не доверяю.
Она подняла глаза — в них стояли слёзы, которые она сдерживала из последних сил.
И
— Это какое-то безумие. Мы живём в доме, полном чужих людей, и не знаем, кто друг, а кто враг.
Пауза.
— Просто... пусть Лиана поскорее найдётся.
Её голос сорвался.
— Пусть она будет жива. Пусть вернётся. И больше ничего не хочу.
Тихо добавила, уже совсем шёпотом:
— Мы с Томми уедем отсюда. Как только всё закончится, мы уедем. Построим свою жизнь. Где-нибудь далеко. Где нет этой черноты. Где нет охраны за каждым углом. Где нет вечного страха.
Эмма медленно кивнула, глядя куда-то в стену. Она думала о Кевине. О том, что будет с ними. О том, сможет ли она доверять ему после всего, что случилось.
Сантьяго тоже кивнул. Медленно, тяжело, будто голова его весила тонну.
И глухо сказал:
— Да.
Он посмотрел на окно, за которым сгущались сумерки. Небо за стеклом было тёмно-синим, почти чёрным, и только редкие звёзды начинали зажигаться в вышине.
— Отсюда нужно валить. Всем нам. Подальше от этого проклятого места.
______________________________
Подвал.
Лиана сидела в углу на продавленном матрасе, поджав ноги к груди, и смотрела в темноту невидящими глазами. Она плакала. Снова. Уже который час, который день — она сбилась со счёта. Слёзы текли сами, без остановки, разъедая и без того опухшие щёки, оставляя солёные дорожки на бледной коже.
Глаза превратились в две узкие щёлки — веки распухли так, что больно было моргать. Она уже не вытирала слёзы. Просто сидела и смотрела, как они капают на старый свитер, который на неё надели, оставляя тёмные пятна.
Рядом, на соседнем матрасе, сидел Льюис.
Эмбер спустилась час назад. Принесла еду — какие-то консервы, воду, хлеб. И очередную дозу. Лиана видела этот шприц, видела эту мутную жидкость, которую Эмбер вколола Льюису прямо в вену, даже не глядя на его жалобный лепет.
— Скоро легче станет, — бросила она напоследок и ушла, даже не взглянув на Лиану.
Легче не стало.
Стало хуже. Намного хуже.
Льюис сидел на матрасе, сгорбившись, и жадно ел — точнее, не ел, а заглатывал пищу, как животное. Пальцы дрожали, куски падали на пол, но он не замечал. Он вообще ничего не замечал. Глаза его были безумными — зрачки расширились настолько, что радужки почти не осталось. Казалось, в эти чёрные дыры можно провалиться.
Он дёргался. Всем телом, постоянно, как будто через него пропускали ток. Руки тряслись, голова дёргалась, губы что-то бормотали — бессвязное, обрывочное, страшное.
— Марианна... — прошептал он вдруг, но это имя прозвучало как-то не так — механически, без души, просто звук.
— Марианна... огонь... кровь... марианна...
Лиана сжалась в комок.
Она пыталась поговорить с ним час назад. Подползла ближе, позвала:
— Льюис. Льюис, посмотри на меня.
Он поднял голову, посмотрел прямо сквозь неё — и ничего не ответил. Просто отвернулся и продолжил жевать.
Он даже не отзывался больше на имя.
Это было страшнее всего.
Лиана смотрела на него и понимала: этой ночью может случиться что угодно. Вколотая доза была слишком сильной. Льюис уже не контролировал себя — его тело жило своей жизнью, дёргалось, билось в конвульсиях, а мозг... мозг, наверное, горел в огне наркотического безумия.
Она вряд ли переживёт эту ночь.
Если он кинется на неё — она не сможет сопротивляться. Она почти не ела все эти дни. Силы таяли с каждым часом. А он — он был полон той дикой, неестественной энергии, которую дают такие препараты. Бешеной. Нечеловеческой.
Лиана медленно оглядела подвал.
Взгляд упал на пустую бутылку в углу — из-под какой-то дешёвой газировки, которую приносили Джессика с Эмбер.
Она бесшумно, стараясь не привлекать внимания, подползла к ней. Схватила. И со всей силы ударила о каменный пол.
Звук разрыва стекла прозвучал в тишине подвала оглушительно.
Льюис дёрнулся, поднял голову, посмотрел на неё пустыми глазами.
— Марианна? — спросил он без интонации.
— Всё хорошо, — прошептала Лиана, пряча руку с осколком за спину. — Я просто... уронила. Спи.
Льюис снова уставился в стену и забормотал.
Лиана быстро, пока он не видел, выбрала самый большой осколок. Острые края тут же порезали пальцы — кровь закапала на земляной пол, но она не почувствовала боли.
Дрожащими руками она разрезала ткань на своих штанах — там, где они болтались свободнее всего. Отодрала длинную полосу. Осторожно, стараясь не порезаться ещё сильнее, обмотала один конец осколка тканью, оставив острый край открытым. Несколько слоёв, покрепче. Потом ещё.
Импровизированное оружие было готово.
Она сунула его под матрас, прямо под то место, где лежала. Остриём вверх, чтобы в любой момент могла схватить.
Льюис всё ещё бормотал, раскачиваясь. Он не видел. Или видел, но ему было всё равно.
Лиана отползла обратно в свой угол, свернулась калачиком и уставилась в темноту.
В голове билась одна мысль: если он нападёт, если попытается сделать это — она не дастся. Она вонзит этот осколок ему в горло. Или в себя. Потому что если её родной дядя, безумный, грязный, обезумевший от наркотиков человек, изнасилует её — она не захочет жить.
Не захочет.
— Либо я убью себя после этого, — прошептала она в темноту одними губами, — либо он убьёт меня сам.
Слёзы снова потекли по щекам — горячие, солёные, бесконечные.
Она легла на бок, поджав колени к груди, и уставилась в стену. Там, за этой стеной, за слоем земли, за камнем и бетоном, был мир. Был Адам.
— Господи, — прошептала она. — Я не знаю, слышишь ли Ты меня. Я не знаю, есть ли Ты вообще. Но если Ты есть... помоги мне. Пожалуйста.
Она закрыла глаза.
— Я не хочу умирать. Я не хочу, чтобы он меня тронул. Я хочу домой.
Перед глазами встало лицо мамы.
Маргарет. Её тёплые руки, её улыбка, её голос, когда она пела колыбельные. Как она гладила её по голове перед сном. Как пахло от неё ванилью и чем-то родным.
— Мама, — всхлипнула Лиана. — Мамочка... я не хочу видеть тебя в последний раз в своей жизни. Я хочу ещё раз тебя обнять. Просто обнять.
Рыдания сдавили горло.
Она вспомнила отца — Дэниела. Его серьёзное лицо, его молчаливую поддержку, его твёрдую руку на плече. Сестёр — Крис, которая всегда была скалой, и Эмму, с её вечными сомнениями и горячим сердцем.
— Крис... Эмма... простите меня. Простите, что втянула вас в это.
Льюис дёрнулся и выкрикнул что-то нечленораздельное — резко, громко, страшно. Лиана подпрыгнула от неожиданности, вцепилась в матрас, готовая в любой момент схватить осколок.
Но он снова затих, только бормотал и раскачивался.
— Адам, — прошептала она, глядя в темноту. — Я знаю, что ты там сходишь с ума. Я знаю, что ты пытаешься меня найти. Я чувствую это. Всем сердцем чувствую.
Слёзы текли ручьём.
— Ты всегда говорил, что я должна верить тебе. А я не верила. Я убегала. Я сомневалась. Я говорила, что между нами всё кончено.
Она всхлипнула.
— А теперь я здесь, в этой дыре, и понимаю: рядом с тобой я всегда была в безопасности. Всегда. Пока не ушла. Пока не шагнула от тебя.
— Я так жалею, — голос её сорвался на хриплый шёпот. — Так жалею, что развернулась и ушла тогда.
Льюис снова забормотал громче, задвигался, и Лиана инстинктивно потянулась рукой под матрас, нащупывая холодный край осколка.
— Я очень тебя люблю, — прошептала она, глядя в темноту. — Всем сердцем. Всей душой. Я не хочу повторять твой сон, Адам.
Тот самый сон, о котором он рассказывал. Где она была мёртвой. В крови. С закрытыми глазами.
— Я не хочу, чтобы ты увидел меня такой, — прошептала она.
Тьма сгущалась.
____________________________
Комната Винсента
В комнате было тихо, только мерно попискивала аппаратура, отслеживающая каждое движение ослабевшего тела. Винсент лежал неподвижно, как и все эти дни — бледный, почти прозрачный в свете мониторов, с закрытыми глазами и руками, вытянутыми поверх одеяла.
У его кровати, в креслах, стоявших друг напротив друга, сидели Адам и Дэниел.
Адам выглядел измученным. Та же рубашка, что была на нём вечером третьего дня — мятая, с расстёгнутым воротом, рукава закатаны кое-как, на манжетах тёмные разводы. Тёмные волосы взлохмачены, на щеках жёсткая щетина, под глазами залегли такие глубокие тени, что казалось, их нарисовали углём. Он сидел, откинувшись на спинку кресла, и смотрел в одну точку на стене, но взгляд его был пустым — он не видел ни стены, ни мониторов, ни даже Дэниела напротив.
Дэниел был не лучше. Осунувшийся, с красными от недосыпа глазами, он сжимал подлокотники кресла так, что пальцы побелели. Где-то там, в неизвестном месте была его любимая дочь, был его брат — безумный Льюис, который сейчас находился в руках Лоренцо. Эта мысль разъедала его изнутри, не давала дышать.
Томми уехал час назад. Конкордиум, эта чёртова мафиозная комиссия, собрался в соборе и потребовал немедленного присутствия представителей семьи Харрингтонов. Ждать больше не могли — дела Форрестов, давление союзников, всё кипело. Адам отправил Томми, наделив его всеми полномочиями.
— Ты справишься, — сказал он тогда, положив руку брату на плечо. — Я доверяю тебе.
Томми кивнул и уехал в сопровождении Энцо, Монтелли и ещё десятка людей. А Адам остался здесь, в этой тихой комнате, ждать новостей, которых не было.
Прошло уже больше часа. Тишина становилась невыносимой.
— Конкордиум давит, — вдруг заговорил Адам, не глядя на Дэниела. Голос его был хриплым, сорванным. — Форресты на грани бунта. Лиана неизвестно где. А мы сидим здесь и ждём.
Дэниел молчал, только сжал подлокотники сильнее.
— И знаешь, что самое поганое? — Адам резко повернулся к нему. — Твой брат, Льюис, сейчас там, с Лоренцо. Этот чёртов псих, которого ты защищал от нас, который сбежал из клиники, который сидит там и, возможно, причиняет вред моей любимой!
Дэниел вздрогнул, но промолчал.
— А ты сидишь тут! — Адам вскочил на ноги, заходил по комнате. — Сидишь и смотришь на меня своими щенячьими глазами!
— Адам, прекрати, — тихо сказал Дэниел, поднимаясь следом.
— Прекратить?! — взорвался Адам. Он подошёл вплотную к Дэниелу, нависая над ним. — Ты хоть понимаешь, что если с ней что-то случится, я убью его! Я убью твоего брата, даже не задумываясь! Мне плевать, что он болен, что он не в себе, что он жертва обстоятельств! Я просто размозжу ему голову!
Дэниел побледнел, но выдержал взгляд.
— А если ты продолжишь в том же духе, — сказал он жёстко, — ты ничего не найдёшь. Ты слишком много внимания уделяешь эмоциям, Адам. Ты злишься, ты орёшь, ты крушишь всё вокруг — а Лиана от этого не находится.
— Что ты сказал? — глаза Адама сузились.
— Ты слышал. — Дэниел не отводил взгляда. — Ты должен собраться. Должен думать холодной головой, как всегда умел. А вместо этого ты мечешься, как раненый зверь, и теряешь время. Лиане это не поможет.
Адам дышал тяжело, с присвистом. Кулаки его сжимались и разжимались.
— Ты мне будешь говорить, что мне делать? — прошипел он. — Ты, чей брат сейчас помогает похитителю? Ты, чья кровь работает против нас?
— Моя кровь — это ещё и Лиана! — выкрикнул Дэниел, и в его глазах блеснули слёзы. — Моя дочь, которую я люблю больше жизни! Ты думаешь, мне не больно? Ты думаешь, я не схожу с ума от мысли, что Льюис и Лоренцо могут причинить ей вред? Но я держу себя в руках, потому что иначе мы её не спасём!
Адам замер. Дышал тяжело, но в глазах его что-то менялось.
И вдруг...
Тишину разорвал звук.
Слабый, едва различимый, похожий на хриплый выдох.
— А... дам...
Адам не поверил своим ушам. Замер, прислушиваясь.
Дэниел тоже замер, повернув голову к кровати.
— А... дам...
Это повторилось. Чуть громче. Чуть отчётливее.
Адам медленно, будто во сне, повернулся к кровати. Дэниел подошёл ближе.
Винсент лежал неподвижно, но его веки дрогнули. Медленно, мучительно медленно, они приподнялись — и на Адама посмотрели глаза. Живые, осмысленные, горящие.
— А..дам, — выдохнул Винсент одними губами.
Адам подскочил, как ужаленный. Он наклонился над отцом, схватившись за спинку кровати, чтобы не упасть.
— Ты... — голос его сорвался на хрип. — Ты говоришь?! Ты, блядь, разговариваешь?!
Винсент чуть заметно покачал головой — едва уловимое движение. И снова открыл рот.
— Со... бе... рись...
Слово прозвучало неразборчиво, смазанно, как сквозь толщу воды. Но Адам услышал. Дэниел схватил Винсента за руку, сжал её.
— Винсент! Винсент, ты можешь говорить?! Попробуй ещё!
Винсент перевёл взгляд на него, потом снова на Адама. На мониторе пульс подскочил, запищал чаще.
— Со..бе.рись, — повторил он громче, но всё ещё едва слышно.
Адам наклонился ниже, почти касаясь ухом губ отца.
— Что? Что ты сказал?
— Собе..рись, — снова выдохнул Винсент, и в этом слове, несмотря на слабость, прозвучала знакомая властность. — Собе..рись...
Адам выпрямился. В глазах его стояли слёзы. Он не умел плакать — никогда не умел. Но сейчас они просто текли сами, и он не мог их остановить.
— Я... чёрт возьми, — прошептал он, и голос его дрожал. — Я не думал, что услышу твой голос ещё раз.
Дэниел сжимал руку Винсента и повторял:
— Винсент... Винсент, ты можешь говорить... Господи, спасибо...
Адам вдруг улыбнулся. Искренне, по-настоящему — впервые за эти четыре дня ада.
— Ты единственная хорошая новость за всё это время, — сказал он, и голос его дрожал от счастья. — Единственная.
Но Винсент не улыбался в ответ. Он смотрел на сына строго, требовательно, и его губы снова зашевелились:
— Соберись... соберись... соберись...
Теперь слово звучало громче, отчётливее, почти как приказ.
Адам замер.
Винсент смотрел на него в упор, и в этом взгляде было всё — и любовь, и тревога, и та стальная воля, которая когда-то сделала Харрингтонов теми, кто они есть.
Адам медленно выдохнул.
Слёзы ещё блестели на его глазах, но лицо менялось — собиралось, становилось жёстче, решительнее.
— Да, — тихо сказал он. — Ты прав. Я должен собраться.
Он провёл рукой по лицу, стирая влагу. Сглотнул. Взял себя в руки.
— Хорошо. Не утомляйся, — добавил он мягче, глядя на отца. — Лежи. Сейчас я позвоню твоему врачу, он приедет, пусть посмотрит на тебя.
Он осторожно, почти бережно, поправил одеяло на груди Винсента. Тот чуть заметно кивнул — и снова закрыл глаза, но теперь дыхание его было ровнее, спокойнее.
Адам и Дэниел переглянулись.
Впервые за много дней в их взглядах мелькнула надежда. Слабая, хрупкая, но настоящая.
______________________________
Подвал. Глубокая ночь.
Лиана спала.
Точнее, не спала — проваливалась в какое-то тяжёлое, липкое забытьё, похожее на кому. Тело требовало отдыха, мозг отключался сам, несмотря на страх. Она лежала на боку, свернувшись в клубок, поджав колени к груди, и даже во сне её рука тянулась под матрас — туда, где лежал осколок.
Сознание возвращалось медленно — сквозь вату, сквозь сон, сквозь что-то тёплое и тяжёлое, что касалось её плеча.
Чьи-то пальцы.
На её шее.
Лиана распахнула глаза мгновенно, всем телом дёрнувшись назад, вжимаясь в стену. Сердце пропустило удар, потом заколотилось где-то в горле.
Над ней нависал Льюис.
Он сидел рядом на корточках, почти вплотную, и его рука — грязная, дрожащая — тянулась к её лицу. Глаза его горели в темноте диким, страшным огнём. Зрачки расширились настолько, что радужки почти не осталось.
— Марианна, — выдохнул он, и голос его звучал хрипло, с вибрацией. — Моя Марианна.
Лиана отшатнулась, но упёрлась в стену. Дальше было некуда.
— Льюис, — заговорила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё кричало. — Льюис, посмотри на меня. Это я, Лиана. Помнишь? Мы с тобой разговаривали.
Он замер. Наклонил голову, пытаясь сфокусировать взгляд.
— Лиана? — переспросил он растерянно.
— Да. Лиана. — Она осторожно, очень осторожно, убрала его руку со своего плеча. — Мы с тобой виделись. Ты рассказывал мне про... про своё детство. Помнишь?
Льюис нахмурился, пытаясь ухватиться за ускользающую мысль.
— Детство... — прошептал он. — Там был дом... большой дом...
— Да! — Лиана подалась вперёд, насколько осмелилась. — Большой дом. И сад. Ты гулял в саду?
— Гулял, — кивнул он, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на воспоминание. — С Дэниелом. Мы бегали.
— Правильно! С Дэниелом. Твоим братом. Он ищет тебя, Льюис. Он очень хочет тебя найти.
Льюис замер. Его лицо исказилось — внутри шла борьба. Но вдруг его глаза снова помутнели, и он потянулся к ней.
— Ты пахнешь так же, — прошептал он, касаясь её волос. — Как Марианна. Я хочу ее.
— Нет, Льюис, нет, — Лиана отодвинулась, насколько могла. — Вспомни. Ты говорил, что я маленькая. Что маленьких нельзя трогать.
Он остановился. Рука замерла в воздухе.
— Маленькая? — переспросил он.
— Да. Я маленькая. Ты обещал меня защищать. Помнишь?
Льюис смотрел на неё, и в его глазах метались тени. Он явно пытался вспомнить, но наркотик тянул его обратно, в темноту.
— Я помню, — прошептал он наконец. — Ты была на крыльце. С куклой.
— Да! — Лиана чуть не заплакала от облегчения. — С куклой. Ты проходил мимо. Я помахала тебе.
— Ты помахала, — повторил он, и его лицо смягчилось. — Ты улыбалась.
— Я и сейчас улыбаюсь, — Лиана выдавила из себя улыбку, хотя губы дрожали. — Видишь?
Льюис смотрел на неё долго, очень долго. Его рука, тянувшаяся к ней, опустилась.
— Я обещал, — сказал он тихо.
— Да. И я знаю, что ты сдержишь обещание. Ты сильный, Льюис. Ты сможешь.
Он закивал, как ребёнок.
— Я сильный. Я защищу.
Но вдруг его тело дёрнулось — новая волна наркотика накрыла сознание. Глаза снова стали безумными, и он схватил её за плечо.
— Марианна, — выдохнул он, притягивая к себе. — Я хочу тебя. Сейчас. Здесь.
— Льюис, нет! — Лиана упёрлась руками ему в грудь. — Вспомни, что ты только что говорил! Ты обещал защищать!
— Я защищу, — прохрипел он, прижимаясь к ней. — Я защищу тебя своим телом.
— НЕТ! — она закричала, пытаясь оттолкнуть. — Ты не хочешь этого! Ты не такой!
Он замер. Посмотрел на неё. И вдруг по его щеке скатилась слеза.
— Я не такой, — прошептал он. — Я не хочу тебя пугать.
— Ты не пугаешь, — быстро сказала Лиана, хотя её трясло от страха. — Ты просто устал. Тебе нужен отдых. Посиди со мной. Просто посиди.
Льюис заколебался. Он смотрел на неё, и борьба в его глазах была мучительной.
— Посидеть? — переспросил он.
— Да. Рядом. Как тогда, когда мы разговаривали. Помнишь, мы разговаривали о доме, о саде?
Он медленно кивнул и опустился на матрас рядом с ней. Не нависая, не прижимаясь — просто сел.
Лиана перевела дух. Сердце колотилось так, что, казалось, выпрыгнет.
— Расскажи мне ещё про сад, — попросила она. — Какие там были цветы?
Льюис задумался. Его безумные глаза на секунду стали почти осмысленными.
— Розы... — прошептал он. — Красные. И белые. Мама их любила.
— Красиво, — сказала Лиана. — А ты помнишь, как пахло?
— Помню... — Он закрыл глаза, и его дыхание стало ровнее.
Лиана сидела, не шевелясь, боясь спугнуть этот момент. Она смотрела на него и молилась, чтобы наркотик отпустил, чтобы он уснул, чтобы этот кошмар закончился.
Но Льюис вдруг открыл глаза и посмотрел на неё. И в этом взгляде снова загорелся тот страшный, голодный огонь.
— Марианна, — прошептал он и потянулся к ней.
— Нет, Льюис, нет! — Лиана отшатнулась. — Ты только что сидел спокойно! Помнишь? Мы говорили о саде!
— Сад — прорычал он, наваливаясь. — Я хочу тебя. Любимая.
— Пожалуйста, — она уже рыдала. — Пожалуйста, не надо. Ты же хороший. Ты добрый. Я знаю.
— Я добрый, — повторил он, но руки его уже шарили по её телу.
— Льюис, остановись! — закричала она, царапая его руки. — Вспомни, кто ты! Вспомни, кто я!
Он на секунду замер, и в его глазах снова мелькнуло что-то человеческое.
— Кто ты? — спросил он растерянно.
— Лиана. Твоя племянница. Дочь Дэниела. Ты не можешь, Льюис. Это неправильно.
Он смотрел на неё долгим, мучительным взглядом. Потом вдруг отпустил и отшатнулся, схватившись за голову.
— Неправильно... — прошептал он. — Нельзя... Нельзя трогать...
— Да! — Лиана вцепилась в этот момент. — Нельзя! Ты всё правильно понимаешь!
Но наркотик снова взял верх. Льюис застонал, замотал головой, и его руки снова потянулись к ней.
— Я не могу, — прохрипел он. — Мне нужно. Ты нужна мне. Сейчас.
— Льюис, посмотри на меня! — Лиана схватила его лицо в ладони, заставляя смотреть в глаза. — Посмотри! Это я! Лиана! Дочь Дэниела! Помнишь нашу фотографию? Где ты держишь меня на руках? Ты прислал ее мне !Ты не сделаешь мне больно!
Он замер. Смотрел на неё, и в его глазах металась буря.
— Девочка с фотографии... — прошептал он. — Лиана...
— Да. Я та девочка. Я выросла, но я всё ещё та.
Льюис молчал. Дышал тяжело, с хрипом.
— Я не сделаю тебе больно, — сказал он вдруг, и в его голосе впервые за эту ночь не было безумия. — Никогда.
Лиана кивнула, сдерживая рыдания.
— Я знаю. Ты хороший. Мне так жаль что с тобой это происходит.
Он отпустил её и отполз к своей стене. Сел, обхватив голову руками, и замер.
Лиана смотрела на него, боясь дышать.
Прошла минута. Пять. Десять.
Льюис не двигался.
Она осторожно, очень осторожно, дотянулась до матраса, нащупала осколок и сжала его в руке. На всякий случай.
— Спасибо, — прошептала она в темноту. — Спасибо, что остановился.
Льюис не ответил. Он сидел, раскачиваясь, и что-то бормотал. Но больше не приближался.
Лиана закрыла глаза.
______________________________
Комната видеонаблюдения
Адам стоял перед мониторами, вцепившись пальцами в край стола. Дэниел замер рядом, не сводя глаз с экрана. Оператор, молодой парень с испуганным лицом, сидел за пультом, готовый выполнять любые команды.
— Ещё раз, — глухо сказал Адам.
— Сэр, мы уже сотый раз...
— ЕЩЁ РАЗ.
Оператор вздрогнул и послушно перемотал запись. На экране снова поплыли кадры: тёмный коридор, чёрный вход, фигура в капюшоне, женщина в пижаме, которую подхватывают на руки и уносят в темноту.
— Стоп, — скомандовал Адам. — Назад на три секунды. Медленно.
Кадры поползли назад.
— Пуск.
Снова то же самое. Фигура наклоняется, подхватывает, уносит.
— Ещё раз.
— Адам, — осторожно начал Дэниел, — может, хватит? Мы уже всё пересмотрели...
— Я сказал — ещё раз.
Оператор вздохнул и снова нажал на пуск.
Десятый раз. Двадцатый. Тридцатый.
Адам впивался взглядом в экран, пытаясь уловить что-то, что ускользало. Какая-то деталь. Мелочь. Что-то, что не давало ему покоя все эти дни.
— Ещё раз.
— Адам...
— ЗАТКНИСЬ И КРУТИ!
Дэниел замолчал. Он понимал: сейчас с братом бесполезно спорить.
Сороковой раз. Пятидесятый.
— Стоп! — рявкнул вдруг Адам. — Назад. Вот здесь. Замедли.
Оператор замер, перемотал чуть назад и включил замедленное воспроизведение.
На экране фигура в капюшоне наклонялась, чтобы подхватить женщину. В тот самый момент, когда тело оказывалось у него на руках, нога женщины на миллисекунду мелькнула в свете фонаря.
— Стоп, — Адам ткнул пальцем в экран. — Вот здесь. Что это?
Оператор приблизил изображение, насколько позволяло качество. Размытое, тёмное, но можно было разобрать, что на ноге женщины что-то есть.
— Это... это похоже на обувь, сэр, — неуверенно сказал оператор.
Адам замер.
— Обувь? — переспросил он, и голос его дрогнул. — Ты уверен?
— Не на сто процентов, сэр. Качество плохое, освещение никакое... Но похоже, что на ней что-то на ногах.
Адам медленно повернулся к Дэниелу. В его глазах загорелся тот холодный, опасный огонь, который означал только одно — он что-то нашёл.
— Дэниел, — сказал он тихо. — Лиана была босиком, когда вышла из моей комнаты.
Дэниел нахмурился.
— В смысле босиком? Она же прошла через весь дом, там на улице...
— Я знаю, — перебил Адам. — Я помню каждую деталь той ночи. На ней не было обуви. Никакой. Она вышла босиком.
— Может, оделась потом?
— Нет. — Адам покачал головой. — На кухне она была босиком. На этой записи— Он нажал на кнопку и переместился на кухню— . Там чётко видно — босиком.
Дэниел посмотрел на экран, потом снова на Адама.
— Но зачем тогда это? Зачем подставлять запись с обувью, если...
— Если это не она, — закончил Адам. — Если это не Лиана.
Он отодвинул оператора в сторону и сам сел за пульт. Пальцы забегали по клавиатуре, перематывая запись, замедляя, приближая. Он смотрел на мельчайшие детали, на пропорции тела, на то, как фигура в капюшоне подхватывает женщину.
— Смотри, — сказал он, указывая на экран. — Смотри внимательно. Эта девушка крупнее Лианы. Шире в плечах. И посмотри, как он её подхватывает.
Дэниел вгляделся.
— Ему пришлось наклониться, — медленно проговорил он. — Сильно наклониться.
— Лиана лёгкая, — кивнул Адам. — Я поднимал её сотни раз. Её можно поднять одной рукой. А этот мужик реально напрягся, чтобы её подхватить.
— Но... — Дэниел запустил пальцы в волосы. — Адам, это...Может, просто ракурс, освещение...
— ЗАЧЕМ ТЫ ЗА ЭТО ЦЕПЛЯЕШЬСЯ?! — взорвался Адам, ударив кулаком по столу так, что мониторы подпрыгнули. — ВКЛЮЧИ МОЗГИ, ДЭНИЕЛ!
Дэниел отшатнулся.
— Посмотри на запись! — Адам ткнул пальцем в экран. — Обувь! Её не было! Эту девушку специально переодели ! Это не Лиана !
— Но зачем? — выдохнул Дэниел. — Если Лиана не там, снаружи, то где она?
Адам уставился на экран. В его голове со скоростью света проносились мысли, складываясь в чёткую, страшную картину.
— Затем, — медленно проговорил он, — чтобы никто не догадался о том, что ее отсюда не вынесли, чтобы никому не пришло в голову искать её здесь. В доме.
Дэниел побледнел.
— Ты хочешь сказать... она всё это время была здесь?
Адам резко развернулся к оператору.
— Кто проверял подвалы? Кто обыскивал старые помещения?
Оператор залепетал, заикаясь:
— Сэр, мы... там были люди... Рэймонд отправлял...
— РЭЙМОНД! — заорал Адам так, что, казалось, стены задрожали.
Он вылетел из комнаты, сбивая всё на своём пути. Дэниел рванул за ним.
— ВСЕ ВЫШЛИ СЮДА!
В холле уже собрались люди — охранники, прислуга, все, кто был в доме. Из комнаты Винали выбежали испуганные Эмма и Крис, за ними — Сантьяго, бледный, с трясущимися руками. Сама Винали замерла в дверях, прижимая руки к груди.
— ЧТО СЛУЧИЛОСЬ?! — закричала Крис.
Но Адам не слышал. Он стоял посреди холла, сжимая пистолет, и глаза его горели безумным огнём.
Рэймонд появился бесшумно, как всегда.
— Сэр?
— Кто проверял подвалы? — голос Адама был ледяным.
Рэймонд на секунду замер, потом указал на четверых охранников, стоявших у лестницы.
— Вот эти. Они обыскивали все помещения.
Адам шагнул к ним. Четверо мужчин побелели, увидев его лицо.
— Вы обыскивали подвалы? Все?
— Д-да, сэр, — заикаясь, ответил один.
— И ничего не нашли?
— Н-ничего, сэр. Всё чисто.
Адам усмехнулся. Страшно, криво, не предвещая ничего хорошего.
— Значит, чисто.
Он поднял пистолет и выстрелил.
Первый охранник упал с воплем, схватившись за простреленную руку. Второй выстрел — в ногу второму. Третий — в плечо третьему. Четвёртый рухнул на колени, даже не дожидаясь пули, закрыв голову руками.
Крис закричала. Эмма закрыла рот ладонями, чтобы не закричать самой. Сантьяго дёрнулся вперёд, но Винали схватила его за руку, не пуская.
— Это вам, ублюдки, за то, что вы потенциальные предатели! — прорычал Адам, перешагивая через корчащиеся тела. — Для профилактики!
Он направился к заднему выходу. Дэниел рванул за ним, но на секунду обернулся к девушкам:
— В КОМНАТУ! БЫСТРО! НЕ ВЫХОДИТЕ!
Эмма схватила Крис за руку и потащила обратно. Сантьяго побежал за ними, на ходу крича:
— БЫСТРЕЕ, БЫСТРЕЕ, ПОКА ОН ВСЕХ ЗДЕСЬ НЕ ПЕРЕСТРЕЛЯЛ!
Джессика и Эмбер, застывшие в дверях кухни, смотрели на происходящее с ужасом. Их лица побелели, руки дрожали. Они понимали: если Адам узнает, кто они на самом деле, их ждёт то же самое.
— Вы обе! — Крикнул Адам на них. — Встали туда ! ЖИВО! — Он указал на место где корчились от боли раненные телохранители
Адам, Дэниел и Рэймонд выбежали на задний двор.
— Рэймонд, за мной! — крикнул Адам, перезаряжая пистолет на ходу. — Остальные — стоять здесь! Никому не двигаться!
Они втроём рванули к старым постройкам.
Первый подвал — пусто. Второй — пусто.
— Где?! — Адам метался между старыми ящиками. — Где, чёрт возьми?!
Дэниел остановился, пытаясь отдышаться.
— Адам, может, мы ошиблись? Может, её правда вывезли?
— НЕТ! — заорал Адам. — Я НЕ ОШИБАЮСЬ!
Он вдруг замер. Посмотрел на Дэниела.
— Дэниел, помнишь, вы с отцом рассказывали про старый подвал? Под складом, куда даже никто не ходит?
Дэниел нахмурился, вспоминая.
— Под складом... там же всё завалено, вход почти не найти...
— Идеальное место, — выдохнул Адам. — Где это?
— С другой стороны особняка, за старой прачечной.
— ВЕДИ!
Они рванули туда. Рэймонд бежал следом.
Добравшись до места, они увидели груду старых досок и веток, за которыми угадывался какой-то провал.
— Здесь! — крикнул Дэниел. — Вход где-то под этим...
Он не успел договорить.
Резкий удар — и Адам рухнул на землю, схватившись за шею. Рэймонд стоял над ним с тяжёлой трубой в руках.
— АХ ТЫ УБЛЮДОК! — заорал Дэниел, вскидывая пистолет.
Рэймонд мгновенно направил своё оружие на него.
— Не двигайся! — рявкнул он.
Дэниел замер. Дуло смотрело ему прямо в лицо.
— Рэймонд... — прохрипел Адам смеясь, поднимаясь с земли. — Я знал.
— Знал? — усмехнулся Рэймонд.
Адам вытер кровь с разбитой губы и вдруг улыбнулся. Страшно, безумно, торжествующе.
— Знаешь, зачем я взял тебя с собой? — спросил он, делая шаг вперёд. — Чтобы ты остановил меня.
Рэймонд нахмурился.
— Что?
— Если бы я ошибся, ты бы не стал рисковать. Но ты остановил меня — значит, я прав. Она здесь. Я НАШЁЛ ЕЁ!
И он бросился на Рэймонда.
Началась дикая, жестокая драка. Адам бил со всей силы, вкладывая в каждый удар всю ярость четырёх суток. Рэймонд был силён, опытен, но Адам был безумен — безумен от надежды, от ярости, от любви.
— ДЭНИЕЛ! — заорал Адам, сцепившись с Рэймондом в клинче. — ИДИ ЗА НЕЙ! ИДИ, МАТЬ ТВОЮ!
— Адам...
— ИДИ, Я ТЕБЕ ГОВОРЮ! Я САМ С НИМ РАЗБЕРУСЬ!
Дэниел колебался только секунду. Потом рванул к провалу, нырнул в темноту.
А тем временем Адам и Рэймонд катались по земле, обмениваясь ударами. Пистолет отлетел в сторону. Рэймонд попытался дотянуться до него, но Адам перехватил его руку и с хрустом вывернул.
— А-А-А-А! — заорал Рэймонд.
_______________________________
Подвал.
Льюис снова приблизился.
Лиана сидела в углу, обессиленная, раздавленная, сжимая в руке осколок, который уже не могла бы удержать, если бы он напал снова. Она смотрела, как он подползает к ней — на коленях, как животное, с безумными глазами и трясущимися руками. Грязная больничная пижама висела на его иссохшем теле, волосы торчали дикими космами, изо рта тянулась нитка слюны.
— Марианна, — прошептал он, протягивая руку. — Марианна, не уходи. Я с тобой. Навсегда.
Он взял её за руку. Пальцы его были холодными, липкими, дрожащими. Он поднёс её руку к своим губам и поцеловал — влажно, жадно, и Лиану захлестнула волна тошноты.
И вдруг —
БАХ!
Дверь наверху взорвалась. Щепки брызнули в стороны, замок слетел с петель, и в проёме показался ствол пистолета.
— ЛИАНА! — заорал голос, от которого у Лианы сердце остановилось, а потом забилось с утроенной силой.
Дэниел.
Он спускался по лестнице, и в свете тусклой лампы его лицо было страшным — мокрым от слёз, искажённым яростью и отчаянием. Рубашка разорвана, на лбу кровь от удара, но глаза горели.
— Это Адам! — закричал Льюис, и слёзы хлынули из её глаз. — Это Адам! Он пришёл! ОН ПРИШЁЛ ЗА ТОБОЙ!
Льюис дёрнулся. В его безумных глазах мелькнул страх — животный, первобытный. Он схватил Лиану за волосы, рванул к себе, прижимая к груди, и в тот же миг в его руке блеснул осколок, приставленный к её горлу.
— НЕ ПОДХОДИ! — заорал он, не узнавая собственный голос. — НЕ ПОДХОДИ, ИЛИ Я УБЬЮ ЕЁ!
Лиана замерла, чувствуя холодное остриё у своей шеи. Кровь пульсировала в висках, дыхание перехватило. Осколок царапал кожу — тонкая струйка крови потекла по шее.
Дэниел замер на нижней ступеньке. Пистолет в его руке дрожал так сильно, что, казалось, сейчас выпадет. Он смотрел на брата — на этого безумного, грязного, обезумевшего человека, которого любил всю жизнь, — и слёзы текли по его щекам, падая на рубашку.
— Льюис, — сказал он, и голос его сорвался. — Льюис, посмотри на меня. Это я. Дэниел. Твой брат.
Льюис моргнул. Осколок на секунду ослаб, но тут же прижался к шее Лианы снова.
— Брат? — переспросил он растерянно. — Брат предал меня. Все предали.
— Я не предавал тебя, Льюис! — Дэниел сделал шаг вперёд, и Льюис дёрнулся, прижимая Лиану крепче. — НИКОГДА! Я всю жизнь заботился о тебе! Помнишь? Помнишь, как мы росли? Как я защищал тебя от всех? От нашего деда, от хулиганов, от всего мира?
Льюис смотрел на него. В его глазах металась буря. Осколок дрожал у горла Лианы.
— Маленький домик на окраине, — продолжал Дэниел, делая ещё один осторожный шаг. — Помнишь? Нас было только двое. Я готовил тебе завтрак. Я провожал тебя в школу. Я сидел с тобой ночами, когда тебе снились кошмары.
— Кошмары... — повторил Льюис, и его голос дрогнул.
— Да. Кошмары. Ты боялся темноты. Ты всегда боялся темноты. И я включал свет и сидел с тобой, пока ты не засыпал.
Льюис смотрел на него. Осколок чуть отодвинулся от шеи Лианы.
— Марианна... — прошептал он, но уже неуверенно.
— Это не Марианна, Льюис. — Дэниел подошёл ещё ближе. Теперь он стоял всего в трёх шагах. — Это Лиана. Моя дочь. Твоя племянница. Девочка с фотографии, помнишь?
Льюис замер. В его глазах мелькнуло что-то — тень, призрак, воспоминание.
— На фотографии ... — повторил он.
— Да. На фотографии. Та самая маленькая девочка. И ты обещал, что никому не дашь её в обиду. Помнишь?
Осколок дрогнул и опустился. Льюис посмотрел на свои руки, будто видел их впервые.
— Я обещал, — прошептал он. — Я не должен... я не могу...
— Отпусти её, Льюис. — Дэниел протянул руку. — Отпусти мою девочку. Пожалуйста.
Льюис посмотрел на него. В его глазах стояли слёзы.
— Я не хотел...
— Я знаю, Льюис. Я знаю. Ты не виноват.
Льюис медленно, очень медленно, начал убирать осколок от шеи Лианы.
И вдруг его лицо исказилось — новая волна наркотика накрыла сознание. Глаза снова стали безумными, зрачки расширились до предела.
— НЕТ! — заорал он. — ОНИ ХОТЯТ ЗАБРАТЬ ТЕБЯ! ОНИ ХОТЯТ РАЗЛУЧИТЬ НАС! МЫ УЙДЁМ ВМЕСТЕ, МАРИАННА! МЫ УЙДЁМ ИЗ ЭТОЙ ЖИЗНИ ВМЕСТЕ!
Он снова занёс осколок, целясь в горло Лианы.
— НЕТ! — заорал Дэниел. — ЛЬЮИС, НЕТ!
Но Льюис не слышал. Он навис над Лианой, одной рукой схватив её за волосы и оттягивая голову и ее тело назад, открывая шею. Другой рукой он замахнулся осколком, готовый нанести удар.
И в этот момент его грудь открылась.
Дэниел увидел это — идеальную мишень. Увидел сердце брата, бьющееся под тонкой тканью грязной рубашки. Увидел возможность спасти дочь.
Время остановилось.
В его голове пронеслось всё за одну секунду.
Семь лет назад.
Семь лет он был рядом с Льюисом. Водил его по врачам, по клиникам, по реабилитационным центрам. Сидел с ним в палатах, кормил с ложки, успокаивал во время приступов. Он заменил ему отца, мать, весь мир.
Семь лет он не видел своих дочерей. Не видел, как растёт Эмма. Не видел, как Лиана становится взрослой. Не видел свою любимую женщину.
Он отдал им семь лет.
Ради него. Ради этого человека, который сейчас стоял перед ним с осколком у горла его дочери.
И теперь всё должно было закончиться.
Здесь.
Сейчас.
Первый выстрел.
Льюис дёрнулся. Осколок царапнул шею Лианы, но не вошёл глубоко.
Второй выстрел.
Льюис покачнулся. Его рука, сжимавшая волосы Лианы, ослабла.
Третий выстрел.
Три выстрела, которые прозвучали как один — оглушительно, страшно, необратимо.
Льюис замер на секунду. Его рука, сжимавшая осколок, дрогнула и разжалась. Стекло со звоном упало на земляной пол. Глаза его — безумные, расширенные — вдруг стали пустыми. И он начал падать.
Медленно. Страшно медленно.
Сначала подкосились колени. Он рухнул на них, и этот звук — глухой удар костей о землю — отдался в груди у каждого. Потом его тело накренилось вперёд, и он упал лицом вниз, прямо в лужу собственной крови, которая уже растекалась по полу тёмной, страшной лужей.
Льюис умер.
Дэниел смотрел, как тело брата оседает на землю. Как кровь заливает его рубашку. Как пальцы, ещё секунду назад сжимавшие осколок, безжизненно распластываются в пыли.
Время остановилось.
Пистолет выпал из его руки. Он даже не услышал звука падения. Не почувствовал, как что-то тяжёлое ударилось о землю. Он вообще ничего не чувствовал.
Кроме одного: внутри что-то разорвалось.
Не просто порвалось — разорвалось на части, с хрустом, с болью, с таким ощущением, будто из груди вырвали кусок живой плоти и оставили зияющую, кровоточащую рану.
Дэниел сделал шаг. Потом ещё один. Ноги не слушались, подкашивались, но он шёл. Подошёл к телу и медленно, очень медленно, опустился на колени рядом с ним.
Кровь уже пропитала землю. Она была везде — на полу, тёмная, густая, страшная. Она заливала рубашку Льюиса, растекалась под ним, касалась коленей Дэниела.
Он протянул руку. Пальцы дрожали так сильно, что он не мог их контролировать. Осторожно, почти невесомо, он коснулся плеча брата.
Холодное.
Навсегда холодное.
— Нет, — выдохнул он одними губами.
Он перевернул тело. Льюис смотрел в потолок пустыми, стеклянными глазами. Теперь в них не было ни боли, ни безумия, ни страха. Только пустота. Абсолютная, страшная пустота.
Внутри Дэниела все сломалось окончательно.
Он прижал брата к себе. Прижал так сильно, как будто мог вдохнуть в него жизнь обратно. Зарылся лицом в его грязные, спутанные волосы, вдохнул знакомый запах — запах болезни, страха, но и запах детства, запах брата, запах той крови, что текла в них обоих.
И закричал.
Нет, не закричал — завыл. По-звериному, страшно, надрывно. Звук рвался из самой глубины, из того места, где жила вся боль, которую он копил семь лет.
— БРАТ МОЙ! — заорал он в голос. — БРАТ!
Он раскачивался с ним, прижимая к груди, и кричал. Кричал так, что, казалось, стены не выдерживали и осыпались.
— ЛЬЮИС! ЛЬЮИС, БРАТ МОЙ!
Слёзы текли по его лицу, падали на лицо брата, смешиваясь с кровью. Он не замечал. Он ничего не замечал.
В голове проносились обрывки мыслей, но он не мог их сложить в слова. Только чувства. Только боль.
Потому что он брат. Потому что он болен. Потому что без него Льюис пропадёт.
А теперь...
— КАК ЖЕ ТАК? — закричал Дэниел, поднимая лицо к потолку. — КАК?
Он посмотрел на свои руки. Они были в крови. В крови брата.
Своими руками. Сам. Выстрелил. В брата. В ту самую грудь, которую обнимал, в которой билось сердце, бившееся с ним в унисон.
— Я убил тебя, — прошептал он, и голос его был пустым, разбитым. — Я сам убил тебя, брат.
Он прижался щекой к его голове, гладил его волосы, смотрел в его закрытые глаза и не мог поверить, что они больше никогда не откроются.
— Мой Льюис, — шептал он. — Мой младший брат. Как же так?
Он вспомнил как Льюис смеялся, хватал его за плечи. Как говорил: «Мой большой брат». Как смотрел на него с обожанием.
Он помнил ночи, когда Льюис не спал. Помнил, как сидел рядом, держал за руку, гладил по голове. «Я здесь, Льюис. Я всегда здесь».
Лиана смотрела на это из своего угла. Она была вся в крови — кровь Льюиса покрывала её лицо, её руки, её одежду. Она смотрела на отца, который сидел на коленях, прижимая к себе мёртвого брата, и сердце её разрывалось.
— Папа... — прошептала она.
Она подползла к нему. Кровь на полу была липкой, тёплой, но она не замечала. Обняла отца со спины, прижалась к нему.
Дэниел вздрогнул. Обернулся. Посмотрел на неё пустыми, невидящими глазами.
— Лиана... — выдохнул он.
— Я здесь, папа. Я с тобой.
Он прижал её к себе свободной рукой, но вторую не отпускал — сжимал руку Льюиса, не в силах разжать пальцы.
И вдруг — топот. Тяжёлый, быстрый, отчаянный.
— ЛИАНА!
Адам.
Он ворвался в подвал, как ураган — весь в крови, но это была не его кровь. Рубашка разорвана, на лбу глубокая ссадина, в руке зажат пистолет. Глаза его горели безумным огнём — смесью ярости, страха и надежды.
Он замер на секунду, увидев её.
Лиана подняла голову. Сквозь пелену слёз она увидела его — того, кого звала все эти дни. Того, в ком была уверена. Того, кто пришёл.
Время остановилось.
Она не побежала. Она просто смотрела на него — и он смотрел на неё. В этом взгляде было всё. Четыре дня ада.
Она медленно поднялась на ноги. Пошатнулась. Сделала шаг.
Адам шагнул к ней.
Они встретились посередине подвала, среди луж крови и осколков стекла. Он схватил её лицо в ладони — жадно, не веря, что она настоящая. Смотрел в глаза, водил большими пальцами по щекам, стирая кровь, грязь, слёзы. Изучал каждую черту, каждую царапину, каждый синяк.
— С тобой всё хорошо? — голос его был хриплым, сорванным, едва слышным.
— Да, — прошептала она. — Всё хорошо.
И всё.
Больше не нужно было слов.
Он прижал её к себе — так сильно, что, казалось, хотел сделать частью своего тела. Зарылся лицом в её волосы, почувствовал запах — запах крови, страха, но и её запах, тот самый, по которому он сходил с ума все эти дни.
Она чувствовала, как дрожит его тело. Адам Харрингтон, который никогда не дрожал, трясся сейчас, прижимая её к себе. Она чувствовала, как бьётся его сердце — бешено, отчаянно, как птица в клетке. Она чувствовала, как его пальцы сжимают ткань её свитера, будто боялись, что она исчезнет, растворится в воздухе, окажется сном.
Она обвила его шею руками и прижалась сама. Уткнулась лицом в его грудь и слушала это сердце.
Слёзы текли по её щекам, падали на его рубашку, смешиваясь с его кровью, с его потом, с ним. Он целовал её в голову — раз, другой, третий. Просто целовал, без слов, без объяснений.
В этом молчании было больше, чем в любых словах.
Они стояли так долго. Минуту. Две. Время потеряло значение.
Где-то рядом, в углу, продолжал плакать Дэниел.
Его рыдания — глухие, надрывные, страшные — доносились до них, возвращая в реальность.
Лиана отстранилась первой. Посмотрела на Адама. Он понял без слов.
Они оба повернулись к Дэниелу.
Он сидел на коленях, прижимая к себе безжизненное тело брата, и раскачивался. Его плечи тряслись, из груди вырывались звуки — не слова, просто звуки, животные, полные боли.
— Льюис... брат мой... Льюис...
Лиана медленно подошла к нему. Опустилась на колени рядом. Обняла его за плечи, прижалась щекой к его спине.
Адам подошёл следом. Остановился над ними.
Он опустился на корточки рядом с Дэниелом. Посмотрел на него — на этого раздавленного, сломленного человека. И положил руку ему на плечо.
Тяжёлую. Тёплую. Живую.
Дэниел вздрогнул. Поднял голову. Посмотрел на Адама мокрыми, красными глазами.
Адам не сказал ни слова. Просто смотрел на него. И в этом взгляде было всё — понимание, сострадание, поддержка. То, что словами не передать.
Дэниел снова уткнулся лицом в тело брата и зарыдал.
Лиана обнимала его, гладила по голове, шептала что-то — слова утешения, которые он не слышал.
Они сидели втроём и молчали. Только тихий плач Дэниела нарушал тишину.
Семь лет назад всё началось с него и его брата.
И вот сейчас, в этом сыром подвале, он сам поставил точку.
Своими руками.
Своей пулей.
Но война ещё не закончена.
Где-то там, в темноте, прятался Лоренцо.
Где-то там ждали своей участи предатели.
И где-то там, в глубине особняка, маленький мальчик с красной машинкой всё ещё не знал, что его жизнь только что стала разменной монетой.