Километры ненависти

Джейк

Свет едва начал пробиваться сквозь плотные занавески, когда я услышал резкий, настойчивый стук в дверь. Я только начал засыпать — беспокойным, ломаным сном, где мысли всё ещё бешено кружили в голове. Голова гудела после ночи, тело ныло от напряжения. Я медленно поднялся с дивана, бросил взгляд на часы — 6:14 утра.

— Открывай, Джейк! — знакомый голос Эмили за дверью звучал неожиданно громко для этого часа.

Мгновенно в животе сжался ком. Я не знал, что именно ей рассказала Хлоя, но по тону Эмили стало ясно — она знает.

Я открыл дверь.

Эмили стояла передо мной в толстовке, с взъерошенными волосами и злым, обиженным лицом. Глаза — злые, полные напряжения. Красные от бессонной ночи или от слёз. Может, и от того, и другого.

— Ты серьёзно?! — выпалила она. — Ты серьёзно?! Ты, блядь, совсем охуел?!

— Принцесса... дай мне хотя бы...

— Заткнись! Я даже слышать тебя не хочу сейчас! Какого хрена, Джейк?! Хлоя рассказала мне! Ты летал по ночному городу, как сумасшедший, чуть не влетел в отбойник! Ты вообще башкой думаешь, а?!

Я не знал, что ответить. Она шагнула в квартиру, как ураган, хлопнула дверью и продолжила:

— Ты мог умереть! Ты мог врезаться, погибнуть, и мне бы просто позвонили утром из морга! А я бы даже не знала, где ты и что с тобой!

— Я просто... сорвался, — пробормотал я, опуская взгляд. — Мне нужно было выдохнуть. Я злился, был в ярости...

— А ты думаешь, мне не тяжело?! Ты правда решил, что весь груз на тебе?! Что ты единственный, кому больно?!

Я поднял взгляд. Она дрожала от напряжения.

— У меня отец — убийца, Джейк! — закричала она. — Ты понимаешь это вообще?! Всё, во что я верила, вся моя чёртова жизнь — оказалась ложью! Мама боится, мне снится, как он убивает, и всё, что ты видишь — это только свою злость?! А я?! Мне куда девать свою боль?! Почему ты думаешь, что имеешь право страдать больше, чем я?!

Её голос сорвался. Это уже не был гнев — это был крик души. Я стоял, опустив плечи. Впервые я ясно увидел, как ей тяжело.

— Эмили...

— Нет! — перебила она. — Ты снова сбежал. Ты не пришёл ко мне. Ты не сказал ни слова. Ты просто выбрал мотоцикл. Как будто твоя боль особенная. Как будто мои чувства — это фон. А я не фон. Я живая, Джейк. Я люблю тебя, но я не тень.

Сердце сжалось. Я хотел шагнуть к ней, но она отступила.

— Может, нам стоит... взять паузу? — прошептала она.

Эта фраза зазвенела в ушах. Словно ледяная вода хлынула на спину.

— Ты серьёзно?..

— Я не знаю, чего хочу. Но я устала быть той, кто тянет. Кто боится каждую ночь. Кто не спит, пока ты не вернёшься. Я люблю тебя, Джейк. Но я тоже человек. И мне тоже больно.

Я только кивнул. Что я мог сказать? Что люблю её? Что сожалею? Что не повторится? Она слышала это раньше. Теперь это уже не работало.

Она ушла. Не оглянувшись.

Я рухнул на диван. Сердце стучало где-то в горле. Пальцы дрожали. Я закрыл лицо ладонями и зарычал в них глухо, чтобы не сорваться.

Минут через десять в комнату заглянул Томас, потирая глаза:

— Ну вы и устроили концерт. Я думал, начнёте кидаться ножами. Ты в порядке?

Я покачал головой.

— Нет.

— Хлоя сказала, что она дико злилась. Я так понимаю — ссора века?

— Она ушла. Сказала, что нужна пауза. Что ей больно. Что я пиздец как проебался.

Томас прошёл в комнату, сел рядом, потянулся к бутылке воды.

— И что ты сделал?

— Промчался ночью, как ебанутый. Чуть не влетел в столб. Не сказал ей. Хлоя сдала меня. Утро началось с ора.

Томас присвистнул:

— Ты, блядь, серьёзно?

— Ага.

Он рассмеялся:

— Ну ты, конечно, красавчик. Я тебе всегда говорил, что, когда ты не открываешь рот — это и есть худшее, что ты можешь делать. Она ведь тебя не за силу любит, а за то, что ты с ней настоящий. А сейчас ты от неё просто сбежал. Своими руками.

— Спасибо, капитан Очевидность.

— Слушай, давай встань. Соберись. Пошли хоть кофе возьмём. Или пробежимся. Развеемся. Тебе надо перезагрузиться. А то ты щас, чувствую, ещё и мне сломаешь всё в хате.

Я выдохнул и кивнул.

— Пошли. Пока я сам себя не закопал.

Томас хлопнул меня по плечу:

— Вот это уже наш Джейк. Только больше не выделывай таких номеров, слышишь? Один ты можешь сам себя убить, но нас — не втягивай. Я не хочу потом бегать по похоронному бюро с твоей мамой.

Я усмехнулся.

— Принято.

Мы вышли на улицу, и пока холодное утро обдавало лицо, я понял, что ещё не всё потеряно. Пока я дышу — я могу исправить.

Но настроение всё равно было на нуле. Томас на секунду взглянул на меня, а потом, не говоря ни слова, достал ключи от машины.

— Всё, брат, собирай жопу в кулак. Мы идём в бар. Никакое кофе или пробежка, не вылечит тебя так же хорошо, как качественный бурбон.

— Сейчас? С утра? — пробурчал я, не особо сопротивляясь.

— Сказал бар — значит, бар. Ты либо доживёшь до вечера в депрессии, либо напьёшься с другом. Выбирай. Я не дам тебе киснуть, как мокрая тряпка.

Мы добрались до маленького бара в переулке — тихое место, почти без людей. Томас заказал нам бурбон и пару бургеров, а потом развалился в кресле и уставился на меня.

— Ну давай, говори. Каково это — быть официальным долбоёбом недели?

— Больно, — пробормотал я, отпивая первый глоток. Жгло, как и должно.

— Ты ведь даже не понял, насколько сильно её предал, да?

Я скривился.

— Да понял я. Уже поздно, блядь.

— Вот именно. Поздно. Но не настолько, чтобы окончательно всё просрать. Только если ты продолжишь сидеть и страдать, конечно.

Мы выпили молча ещё пару глотков. Потом Томас прищурился:

— Ты реально думал, что, если промчишься по ночному шоссе, всё станет легче?

— Я не думал. Я просто... ехал. Хотел заглушить всё. Голоса в голове. Страх. Боль. Всё.

— Знаешь, если б ты просто пошёл и набухался, я бы тебя понял. Но нет, ты, сука, решил сыграть в Безумного Макса. Серьёзно, Джейк, у тебя инстинкты саморазрушения прокачаны до ста.

Я усмехнулся сквозь зубы.

— Спасибо, блядь, за поддержку.

— Я тебя поддержу. Только сначала разъебу словесно, чтобы ты в следующий раз хотя бы думал перед тем, как садиться за руль в два часа ночи и устраивать гонки с самим собой.

Мы допивали вторую порцию, когда к нашему столику подошли две девушки. Одна блондинка, другая шатенка. Одеты ярко, слишком ярко для утра.

— Привет, мальчики, — протянула блондинка. — Одинокие сегодня?

Я даже не успел ответить. Томас криво усмехнулся:

— Он не одинокий, он — страдающий.

— А ты? — прищурилась шатенка, опираясь локтем на спинку его стула.

Я вздохнул. Не в настроении.

— Девушки, разворачивайтесь и катитесь. Не сегодня.

Блондинка удивлённо моргнула:

— Чего?

— Ты глухая? — процедил я, вставая. — Я сказал, катитесь. Я не в настроении слушать флирт ради флирта. У вас губы как надувной матрас, и духи воняют, как у моей покойной бабушки. Свободны.

— Козёл! — фыркнула блондинка, разворачиваясь на каблуке.

— Абсолютно, — буркнул я.

Шатенка закатила глаза:

— Ну и ну. Вон, твой друг ещё нормальный.

Томас, не растерявшись, подмигнул:

— Я нормальный, потому что ещё не влюблён по уши, как этот голубок. У него, знаешь ли, перерыв. Громкий. С соплями.

Девушки ушли, громко цокая каблуками. Я фыркнул.

— Ты серьёзно сейчас?

— Серьёзнее некуда. Ты сам всё испортил, теперь будь добр — страдай красиво. А потом — иди и всё исправь. А пока пей.

Я кивнул. Слова Томаса были грубыми. Но честными. И я знал, что он прав.