Километры ненависти

Эмили

Иногда мне кажется, что время сгущается. Оно становится вязким, словно мёд в банке, забытой в шкафу. Тягучее, тяжёлое, слишком липкое, чтобы его просто стряхнуть с пальцев. Утро после встречи с Томасом было именно таким.

Я сидела на подоконнике в кухне, закутавшись в огромный серый свитер Джейка. Он пах им. Его кожей, табаком, каплями дождя. И этим уютом, который он каким-то образом научился приносить даже тогда, когда всё рушится.

Мы нашли зацепку. Не просто намёк, а доказательство. Письма, переводы, подписи. Цепочка начала выстраиваться. Но с каждым найденным звеном я чувствовала, как внутри меня шевелится страх. Потому что за этой цепочкой стоит мой отец. И если мы продолжим тянуть — всё выйдет наружу.

Я сделала глоток чая, обжигая язык, и закрыла глаза. Мысли роились. Вчерашняя ночь была почти сказкой — тёплая, тихая, настоящая. Мы с Джейком просто были. Смех, бар, его рука в моей. А сегодня — снова реальность.

Он появился на кухне босиком, с растрёпанными волосами и чашкой кофе в руках. Посмотрел на меня и ничего не сказал. Просто подошёл и поцеловал в макушку. И этого хватило. Потому что я знала — он рядом. Пока рядом.

— Я позвоню маме, — сказала я, когда он сел напротив.

Он кивнул. Ничего не спрашивал. Он знал, что я должна пройти это сама.

Разговор с мамой длился меньше десяти минут, но оставил после себя чувство, будто я пробежала марафон. Я сидела в тишине, пока гудки звонили в ухо, и наконец услышала её голос.

— Эмили... — он был хриплым, словно она не говорила вслух уже целую вечность. — Ты правда хочешь, чтобы я это сделала? Чтобы я... свидетельствовала против него?

— Да, — ответила я. Просто и твёрдо. — Ты всё знала. Молчала. А теперь можешь сделать хоть что-то правильно.

Пауза повисла, между нами. Я слышала её дыхание, его неровный ритм. В детстве я боялась этого молчания. Оно всегда предшествовало чему-то страшному — крику, шлепку, угрозе. Сейчас — это было молчание выбора.

— Он ведь всё равно узнает. И тогда...

— Тогда что? — я сжала кулак. — Что он сделает? Устроит мне очередной урок по дисциплине? Как в детстве?

Её вдох был резким, как будто мои слова ударили.

— Это не просто, Эмили.

— Мама, это не должно быть просто. Это должно быть правильно.

Она снова замолчала, но теперь я слышала, как в голосе застряла эмоция. Боль? Раскаяние? Я не знала. Но больше слов не было. Я отключила звонок и долго сидела, уставившись в пустой экран.

Я не слышала от неё ответа. Но что-то в её тишине было другим. Как будто она впервые в жизни начала слушать — по-настоящему.

Позже, около полудня, я вышла из дома. Мне нужно было сменить обстановку, дышать воздухом, смотреть на лица других людей, чтобы не утонуть в собственных мыслях. Я взяла наушники, рюкзак, кинула пару папок с документами и направилась в кампус.

На территории университета было оживлённо. В воздухе висело что-то зимнее: запах мороза, кофе и студенческой суеты. Я шла по аллее, всматриваясь в лица, и всё казалось одновременно таким знакомым и далёким. Я тосковала по обычным дням. По лекциям, по ссорам в группе, по бессмысленным пересдачам.

На углу, возле входа в библиотеку, я почти врезалась в девушку в ярком пальто. Я уже хотела извиниться и пройти мимо, как вдруг услышала знакомый голос:

— Эмили?! — Она сняла солнцезащитные очки. — Это ты? Я прилетела всего на пару дней, у меня была пересадка и съёмка в Париже отменили в последний момент, так что я решила заскочить!

Это была Хлоя. Моя Хлоя.

— Эмили? Ты жива?

— С натяжкой, но да, — усмехнулась я. — Привет.

Она обняла меня крепко, с тем напором, как будто хотела выбить из меня весь стресс. Я даже чуть не заплакала от этой простоты и заботы.

— Ты выглядишь... ну, как человек, который разгадал все уровни ада Данте, — заметила она, когда мы устроились в читальном зале.

— Так и есть. Мы с Джейком нашли настоящие доказательства. Не слухи, не домыслы. Бумаги. Чёткие, с подписями.

Хлоя внимательно смотрела на меня, не перебивая. Это было непривычно для неё, но я оценила.

— Он — твой отец, Эм. — её голос стал мягким. — Как ты держишься?

— Не знаю, — честно ответила я. — Каждый день — это борьба между тем, что я помню, и тем, что я теперь знаю. И всё, что у меня осталось — это ощущение, что правда должна выйти наружу. Иначе я не смогу дышать.

Она взяла мою руку. Без слов. И это было всё, что нужно.

Мы просидели там почти час. Пили ужасный кофе из автомата, перескакивали с тем на тему. Она рассказала о съёмках в Милане, о том, как чуть не опоздала на рейс, как фотограф орал на неё по-итальянски, а она делала вид, что понимает. И мне стало легче. Она не пыталась исправить. Она просто была рядом.

Когда я вернулась домой под вечер, в комнате стояла тишина. Джейк сидел за нашей импровизированной стеной расследования — доской, облепленной фотографиями, схемами, жёлтыми стикерами с пометками.

Я подошла ближе. Он обернулся, глаза у него были уставшие, но сосредоточенные.

— Ты как?

— Лучше. Хлоя прилетела ненадолго. Мы поболтали.

Он кивнул.

— Я нашёл кое-что. Старый договор с подрядчиком. Имя зарегистрировано на офшор в Панаме, но когда я проверил регистрационную дату — она совпадает с одной из записей в письмах, что нашёл Томас.

— Это может быть полезно в суде?

— Если подтвердим, что это подставная компания, зарегистрированная по поручению твоего отца — да.

— Томас подтвердил?

— Да, и параллельно он докапался до того, что один из номеров, фигурирующих в документах, принадлежал финансовому директору. Он нашёл старую базу номеров, брошенную в архиве. Сопоставил.

Я покачала головой.

— Боже, Томас — ходячее хранилище интернета.

— Ага, с лёгким налётом безумия, — усмехнулся Джейк. — Но наш гений.

Я села рядом, глядя на схему на доске. Всё начинало складываться. Шаг за шагом. Связи, люди, цифры.

— Я не хочу, чтобы всё это стало нашей жизнью, — тихо прошептала я. — Я хочу, чтобы у нас была возможность говорить о чём-то другом. О будущем. О глупостях. О нас.

Он взял мою ладонь и крепко сжал её.

— У нас будет. Только нужно дойти до конца. Иначе всё, что мы делаем, останется просто попыткой.

Я кивнула. И в этот момент я знала — мы на правильном пути. Он сложный. Он страшный. Но он наш.