Глиномесы

Серега выпал на первую пару декабря в смешанных чувствах: с одной стороны, трепещущее сердце едва дало ему возможность дожить до конца недели, чтобы увидеться с Добрыней, с другой — окончание их встречи показалось Сергею смазанным и холодным. Но страшно не было. Он не чувствовал тяжести на душе, когда привычно шел в университет с остановки трамвая, минуя голые деревья, когда стоял с остальными студентами перед закрытой дверью любимой аудитории в ожидании преподавателя, когда тот пришел и запустил шумную ораву внутрь. По-настоящему неприятно стало тогда, когда Зайцев никак не смог поймать Добрыниного взгляда. Он блуждал везде и всюду, но совсем не оседал на самом Сереге. Тот уговорил себя, что Илья Александрович просто не желает показывать лишнего в отношении студента.

Но дела пошли гораздо хуже, когда работа началась. Сергей старательно выполнял последние приготовления по своему проекту, усердно поднимал руку, но у него складывалось устойчивое впечатление, что Добрынин его банально сторонится. Во всяком случае, тогда, когда он вел себя подобающим образом и не переворачивал все вокруг вверх дном. Зайцев хмурился, но оставлять так, как есть, ситуацию не решился. Начал еще пуще тянуть руку, греметь, махать и подпрыгивать на стуле, как второклассник, знающий ответ на вопрос учительницы.

— Илья Александрович! А так, правильно? — орал Серега на всю аудиторию, тыча указательным пальцем в свою работу. Его проект представлял собой забавную смесь скульптуры и барельефа. Во всяком случае, именно последним методом оказались выполнены клюющие что-то в ногах у взлетающей птицы более мелкие пернатые. На этот раз центром, конечно, был грач, а в лапах у него — голуби и воробьи. Зайцев очень живо проработал перья и хорошо детализировал композицию. Никто не ожидал от него такого рвения. Даже он не ожидал такого рвения от себя самого! Сегодня оставалось расписать скульптуру, и теперь она превратилась бы во что-то очень стилизованное. Что-то, в чем можно было бы узнать самого Серегу.

— Правильно, правильно, Сергей... У вас все отлично получается, вы замечательно освоили все техники. Можете оставить работу — отправим ее на вторичный обжиг. Если хотите, можете уйти раньше с занятия, — Добрынин устало и тревожно улыбнулся, бросив первый и единственный за всю пару взгляд на Серегу, а потом вновь поспешно переключился на какую-то девушку, у которой работа на финальном этапе вдруг поплыла и стала разваливаться под тяжестью отдельных элементов. И Илью Александровича можно было понять — но ведь он славился тем, что всегда был везде и сразу. А теперь — по-настоящему замкнулся. Он словно боялся задерживать взгляд на Серегином лице дольше нескольких секунд. И это оскорбляло, задевало, почти ранило. Но пока что и такому поведению Зайцев мог найти объяснение.

Серега больше не стал звать Добрынина. Он действительно оставил работу на повторный обжиг, но и не ушел — остался рисовать до конца пары. За это время Серый успешно придумал замечательный предлог, под которым он мог бы напроситься на аудиенцию и обговорить с преподавателем свою проблему. Пара кончилась. Добрынина по привычке облепили жадные до знаний и внимания студенты, а Зайцев стоял чуть в стороне, ожидая очереди. И наконец второкурсники, весело переговариваясь и перекрикивая друг друга, покинули мастерскую, а Серега остался наедине с Добрыниным. Тот встал из-за стола и принялся собираться. Молча. Неторопливо. Зайцева он поначалу будто не замечал по-прежнему. Тот настойчиво не уходил, и Илья Александрович был вынужден к нему обратиться.

— Ты что-то хотел спросить, Сергей?

— Да... Я... — Серый не сразу нашелся. Его обескуражило поведение Добрынина. Он начинал злиться, отчего уши раскраснелись. — Я не очень уверен относительно глазури, или как ее там... Посмотрите, пожалуйста, еще раз мою работу.

Добрынин вздохнул. Он выглядел виноватым, но зажатым. Молчал, как всякий человек, который перемалывает что-то в себе и не хочет объяснить ближнему. Он тем не менее покорился — осторожно выдвинул поближе к себе Серегину композицию, осмотрел.

— Нет, с глазурью правда все в порядке, — сказал он наконец. — Ты работаешь очень аккуратно, со вниманием к деталям. Очень ценное качество с твоей скоростью работы.

Добрынин улыбнулся, вернув все на место. Видно было, что он старается быть добрым. Но эта доброта была неуверенной, надломленной.

— А я? На меня еще раз не посмотришь... посмотрите?

Но Добрынин сделал с точностью наоборот — потупил, расфокусировал взгляд. Только ответил тихо и сдержанно:

— Ты тоже выглядишь замечательно. До следующей недели, Сергей... — и вышел, забросив рюкзак на плечо. И Серый вышел... из себя. Оставил аудиторию с одной опрокинутой партой, а себя — с четкой уверенностью в том, что упрется и добьется. «Я так тебе этого не спущу», — рычал Серый, прощаясь с охранником в проходной. Последний решил не отвечать.

«Да как же так можно было... Как же можно было так?» — корил себя Илья, глядя в окно автобуса по дороге домой. За стеклом в темноте проносились огни фар, вывесок, окон — и разбивались о слякотную рябь, и таяли в тумане. Добрынин впервые испытывал сложности с тем, чтобы смотреть в глаза своему студенту на занятии — и не потому, что студент был из таких, на кого не хочется смотреть, а потому что Добрынин стыдился. Он нарушил правила, нарушил личный принцип — он в конце концов чувствовал себя тем, кто Серегу попросту использовал. Да мало, что ли, кто влюблялся в своих преподавателей?.. Но разве это повод отвечать взаимностью и, что хуже, плотским желанием, да еще прямо в стенах университета?

«Прости. Этого не должно было произойти», — очень хотелось сказать Зайцеву. И тем самым обидеть его чувства. Разве объяснишь такому парню, почему нельзя было? Это себе Илья четко представлял: потому что если кто узнает — можно потерять работу; потому что не получается чувствовать себя уверенно рядом с любовником, который больше в женихи дочери годится; потому что до сих пор не верится, что это не было просто прихотью любопытного мальчишки с характером завоевателя; потому что Добрынин старался относиться к студентам одинаково мягко, а как не выделять того, к кому слабо сердце; потому что это все только в сказках бывает... Потому что Илья от самого себя всегда ожидал более зрелых, более обдуманных поступков. А показал он себя — животным. Он хотел трахаться. Не вытерпел. Из-за этого ранее на несколько лет лишил дочь нормальной семьи, потому что не всякая женщина вытерпит в мужьях гея, который каждую неделю ходил «долбиться в горшочки», и далеко не всякая женщина сочтет такого отца надежным и адекватным в воспитательных методах.

И ведь хотелось с Серегой общаться... Хотелось помочь ему раскрыть новые таланты, позволить самовыразиться. Хотелось сдружиться с ним. Да какая теперь дружба? Они впервые поговорили лично, наедине — и закончилось все так, как закончилось. На таком дружбу не делают. Да и любовь, в общем-то, тоже...

Тут в кармане завибрировал телефон. Добрынин моментально переключился. Имя контакта заставило сердце согреться.

— Привет, Зоряна, — разулыбался Илья. Спасла его, спасла от злых мыслей.

«Папа! Декабрь наступил. И знаешь что? Я на все новогодние каникулы собираюсь к тебе!»

— Так это же здорово! — Добрынин смеялся. На секунду он почти забыл про Серегу. Нет — вспомнил. — Что, оставила в этом году свою мать, чтобы утонуть в грязи моего холостяцкого жилища? Делаешь такие же спорные решения, как я в твои годы...

«Холостяцкое жилище — лучше, чем сидеть с мамиными подругами. А у тебя редко гости надолго бывают!»

— Звучит так, как будто у меня нет друзей...

«Я не это имела ввиду», — на том конце послышался звонкий смех. Добрынин вздохнул.

— Зоря, а как ты отнесешься, если твой отец на старости лет сойдет с ума и сделает себе татуировку? — перевел он тему. И тут же уточнил: — Большую татуировку.

«Ну... поверю, что он вовсе не старикан?»

— Тогда точно надо решаться. Вдруг это и мне поможет не верить, что я старикан? Хорошо, а как бы ты отнеслась к тому, если бы твой отец совсем сошел с ума и...

Он замолчал. Нет, такого точно не стоило говорить. На его счастье, рядом с воем пронеслась скорая, и окончание фразы как будто бы заглушило.

«Что ты говорил?» — громче спросила Зоряна.

— Да ничего, глупости. Лучше приезжай в эти выходные тоже. Соскучился уже...

Перед тем как пуститься в омут попыток добиться невероятного человека, Серый решился расплатиться со всеми своими долгами. «Чтобы ничего не тяготило и назад не тянуло», — уверял себя Зайцев, надрываясь с ящиками, полными коньяком. Втащил он их в общагу с большим трудом, чуть не разбив. Народ сбежался — шуму-то было, — но Зайцев неуклонно пер к Вите в комнату. Там сегодня собрались все по его просьбе.

— Ребят, проиграл я. Мужик точно нормальный. Держите, как и обещал, — Серый указал широким движением руки на три ящика спиртного. — А я только зря до него доебывался.

Витя встретил алкоголь радостным визгом.

— Бухлишко мое! У-у-у-у, Серый... — захохотал он, вынимая пару бутылок и прижимая к жирному брюху. Одна из них через минуту прилетела в Руслана. Тот чуть не поймал подачку стеной, от которой с перепугу отшатнулся, но голод и жадность победили в последний момент. — На, это тебе, доходяга. Будешь знать, на кого ставить.

— Говорили ж тебе, Серый, — усмехнулся Олег. — Не до ручки ты его довел хоть, а? Хотя если б довел, мы бы тебя по частям собирали...

— Нет, — задумчиво отозвался Зайцев, почесав бритый затылок. — Не до ручки... Да вообще он просто хороший мужик. Меня совесть замучила. Решил, вон, вас порадовать. К Новому году... Подарков, к слову, от меня не ждите теперь, — усмехнулся он.

— Ах ты... пидор! Вот это даже доказывать не надо! — зашипел Самойлов.

— Слушай, Серый, я что-то не первый раз слышу от тебя, что совесть заела, что мужик хороший... — задумался вдруг Олег. — А у тебя она есть-то, совесть? Остальных ты как-то не жалел.

Игонин обидеть не хотел. Но была у него дурная привычка — рассуждать вслух. Витя и Руслан тут же вперили глаза в Зайцева, навострились, принюхались. Перемены в Серегином поведении для них были даже интереснее, чем бесплатное бухло. Зайцев смерил Олега осуждающим взглядом, и вновь потянулась рука к затылку. Нервное.

— Да... Я всех жалею. Просто об этом вслух не говорил. А тут реально чувака дергать не хочется. Так что совесть есть. Бухло же вам подогнал? Подогнал! А значит, с ней-то все в порядке. И на вашем месте, — Серега указал на парней пальцем. — Я бы заткнулся и радовался этому прискорбному факту. Ибо с совестью жизнь — дерьмо.

— Ой-ой, заговорил-то как! — наигранно причитал Витя. Голос его стал совсем визгливым. — Ладно, Серый, ладно, как скажешь. А только меня не проведешь... Может, глиномес твой вовсе и не глиномес оказался, но ты-то перед ним — аки скромная барышня. Ниче, Серый... любовь нечаянно нагрянет, когда ее совсем не ждешь! — развылся Самойлов. Руслан тихо хихикал в своем углу, убаюкивая в объятиях бутылку.

— Ну... — Зайцев улыбнулся, сжав в кулак лишь правую руку. Кости хрустнули, а у Сереги нервно дернулся уголок рта. Но он улыбался. — Я бы тебе серьезно посоветовал заткнуться. Иначе я оборжу тебя и твое жирное брюхо. И тебя, задохлик, — кивнул на Руслана Серый.

— А че, до этого мало ржал, что ли? — хмыкнул Самойлов. Улыбка его угасла, но оттого только отчетливее стал виден злой огонек в глазах. — Этим-то — не удивишь как раз. Да ладно. Спасибо за гостинчик, в общем, приятно с вами иметь дело. Не кипишуй, Сереня...

— Серый, пойдем-ка к себе, — положил Зайцеву руку на плечо Олег.

И они пошли. Серый не оглянулся и не попрощался, словно полностью отдавая себе отчет в безболезненном и необходимом разрыве старых да ядовитых отношений. Он был уверен, что больше общаться не захочется. Но сердце его отчего-то было не на месте. И тогда, когда дверь в комнату закрылась за спиной. И тогда, когда он уронил себя на любимый подоконник и с большим удовольствием закрутил ногу под шарф. Все оставалось мутным и болезненным в душе. Серый устало опрокинул горячую голову на холодное стекло. Послышался стук.

— Серег... — окликнул его вдруг со своей кровати Олег. Соседство с Игониным было хорошо тем, что он никогда не лез — даже вернувшись в общагу одновременно, друзья могли разбежаться по своим углам и заниматься каждый своим делом. Идеальный расклад! Ценнее прочего было то, что Олег обычно не стремился поговорить по душам. Но тут он до странного пристально всмотрелся в Зайцева. Да и вообще всегда находился настороже с того самого момента, как тот впервые заговорил про Добрынина. Увы, сложно лишить наблюдательности человека, с которым ты несколько лет подряд делишь одну площадь, не будь вы даже как-то по-особенному близки.

— Чего? — Серега не двинулся, на Олега не посмотрел и даже не шевельнул ни одним из пальцев.

— Хочешь выпить сейчас? — тот протянул изъятую из дармового ящика бутылку коньяка. Себе Олег забрал в результате только одну, что ясно давало понять: итоги спора вызывали у него сомнения, а сама его суть — оставляла осадок. — В смысле, выпить и поговорить.

— Выпить не хочу, — дернулся Серый, словно сам факт принятия хмельной жидкости может стать грехом. — А поговорить о чем?

— Ладно, — Олег смирно убрал бутылку под кровать и зачесал назад волосы. — Да это... У тебя из-за нашего спора никаких проблем не было? Ты же вот, вроде, сказал, что у него там есть кто-то, а я тебя все равно подбил... А теперь ты ходишь весь смурной и стыдишься того, что к нему полез.

— Нет у него никого. Только дочь... Зоряна. Характерная девка такая, это ж кошмар какой-то, — улыбнулся было Серый, но тут же посмурнел. — Не было никаких проблем. Я... перестарался.

— В смысле? — Олег аж сел ровно. — Так это же проблема, нет? С учебой-то все нормально будет?

— Да, я у него типа... выдающегося ученика. Прикинь? А перестарался я в другом. Ну я типа соблазнял, соблазнял, соблазнял...

Игонин замолчал. Сжал губы в одну линию и глаза вытаращил, будто так лучше мог понять, что там Зайцев все выговорить до конца не может. А после, словно кто-то мог их подслушивать, спросил почти шепотом:

— Сам соблазнился, что ли?.. Ты это... Я Витю тут не поддержу. Не скажу ничего, ты только не молчи, если нужно что-то, Серый.

— Ну да. И хорошо так соблазнился... типа. А он теперь все. Морозится, — грустно улыбнулся Серега. — А что ты можешь-то? Ничего. Но только смотри, этим не говори! Ладно?

Олег снова не отвечал какое-то время, видно, поверить не мог. Смотрел на Серегу испытующе — привык к розыгрышам, к язве с его стороны. Но в глазах Зайцева не мелькала хитреца, да и выглядел он совсем неважно, а потому Игонину пришлось уже не со своими подозрениями разбираться, а когнитивный диссонанс устранять.

— Блин... Вот это да... — выдал он, уводя взгляд в пол. Слов связать нормально у Олега теперь никак не получалось. — Ну нет, я тут на твоей стороне, ты даже не парься. Просто не верится даже. Так, а Илья этот, Александрович... Он типа гомофоб, что морозится? Так тогда бы орать в деканат пошел... Ай, да ладно, неважно. Не отвечай, это уж точно не мое дело. Но только ты... ты чего собираешься делать теперь, скажи лучше?

— Ну, первым делом я проиграл спор... Типа от висяков избавился. Ну а дальше... Не знаю, Олег, он совсем морозится, — на лице Серого вдруг отразилось действительно непривычное для него выражение: боль и страх перед возможностью разочарования. И излом бровей теперь был не столь высокомерен. И губы в вечной ухмылке не дрожали. — Он после этого сразу стал морозиться. И вообще никак. И тогда погнал меня сразу, типа ни здрасте, ни до свидания... Жопа. Буду бегать вокруг и доебывать. Если меня так высококлассно опрокинули, то хоть до нервного тика доведу...

— Только не переусердствуй, Серый. В смысле... он-то препод. Может, если он не хочет разговаривать с тобой в универе, стоит попробовать написать ему? Я тебе еще раз вышлю его контакт.

— Да? Давай, — вдруг обрадовался Зайцев. — Наверное, это правда лучше, чем просто доставать его, да? Спасибо, Олег! — воодушевился Серый, чуть не подпрыгнув. И тут же протянул руку. — Правда, спасибо тебе.

— Полагаю, это не для рукопожатия, а для мобилы с открытой страницей, — хохотнул Игонин, но в итоге все же дотянулся до Сереги. А вернувшись в свой угол, тут же стал барабанить пальцами по тачпаду смартфона. — Да я тебе щас вышлю... Вот, лови. Но не переусердствуй! А то зачеэсит еще...

— Да ладно, че ты. Типа подпишусь просто, туда-сюда...

Свое утро Илья часто начинал под просмотр почты и соцсетей. Он держал все в порядке, удалял спам, а отвечать старался если не всем, то на все важные сообщения — точно. Вот и теперь, прежде чем собраться на работу, он натянул одеяло на подбородок и поднял телефон к глазам. Дисплей зажегся логотипом приложения. Открыл Добрынину страницу, и вдруг...

Илья смартфон чуть не выронил. Его внезапно разорвало вибрацией от запоздало пришедших уведомлений. Тридцать сообщений. Запрос в друзья. Лайки... В другой соцсети — примерно та же ситуация. И в третьей тоже... Как будто кто-то сбросил бомбу на место обитания Добрынина. И он догадывался кто.

«Привет! Извини, что мешаю, но...»

«Фига се, какие у тебя тут работы!»

«Мы так и не поговорили, а нам нужно обязательно».

«Вот это чашка!»

Таких сообщений и подобных им в общей сложности во всех соцсетях накапала сотня. Иногда Серега ограничивался парой слов, иногда писал огромные трактаты, а иногда просто ставил несколько пестрых смайликов.

Илья тихо взвыл. Его всего переполнило какой-то томной дрожью — и загорелось сразу ответить... Но нельзя. Серега был запретным плодом, который так хотелось сорвать снова; который так клонил свою ветку вниз, что даже тянуться за ним не надо было. И это пугало — а сердце рвалось от тоски. Да, Зайцев был прав, им стоило поговорить. Илья был ответственен за то, что случилось. Может, мальчишка и храбрился, и желал, но даже поцелуя не было бы, если бы Добрынин сделал волевое усилие и удержал бы их общение в рамках. Но вышло так, что ни назад отступить, ни шагнуть навстречу не выходило. Первое — слишком болезненно. Второе — запрещено. Да и слишком хорошо, чтобы быть правдой.

Илья долго не мог решить, что делать. С утра было слишком мало времени, чтобы упасть в это с головой. Добрынину предстояло провести две первых пары, потом он был свободен. Тогда-то он и собирался засесть где-нибудь обедать. Тогда-то появится достаточно времени, чтобы сочинить душераздирающий ответ. Но даже до тех пор неприятный ком болезненно давил в области солнечного сплетения. И думать о чем-то, кроме красивого и дерзкого юноши, с которым Илья поступил в десятки раз хуже, чем любой даже самый гнусный профессор в этом учебном заведении, было просто невыносимо.

Серега сидел на паре, каждую секунду просматривая на мобильном телефоне соцсети в ожидании чуда. «Он все прочитал еще утром, но ничего не ответил...» — уныло констатировал Зайцев, раскачиваясь на стуле. Вздохнув, он приготовился настрачивать вконтакте еще одно сообщение душещипательного содержания. В конце концов, в черный список его не добавили, следовательно, хотя бы читали. И этого Сереге казалось более чем достаточно. Больше, чем нужно было. Это уже шанс. И он, как внезапно оказалось, не привык ими разбрасываться. Но что ему написать? Что-то душевное? Колкое, острое и непременно ранящее? Что-то цепляющее? Как вообще люди придумывают, что им написать? Наконец, собравшись с силами и потратив на это без малого двадцать минут, Зайцев выдал самое романтичное, на что был способен в неизобразительном искусстве: «Ну ты че, кидала, что ли?»

Можно было даже не надеяться на скорую реакцию. Но вопреки всему Серегино сообщение оказалось прочитано сию же секунду. Добрыня был в сети. Более того — он был в чате!

«Привет, Сергей. Прости, я был на занятиях с утра, не мог тебе написать. И прости, что не поговорил с тобой раньше».

Следом за этим пришло еще одно уведомление:

«А еще ты чуть не сделал мне инфаркт. Если не прекратишь меня так пугать, придется пожаловаться в деканат за хулиганство».

Серега подпрыгнул на стуле, громко грохнул им, а после — костяшками рук, разминая и привлекая своим поведением всеобщее внимание. Ответил! Впервые, за все это время. Зайцева окатило холодной водой, всю сонливость первых трех пар как рукой сняло, а руки тряслись. Нервничал. Долго думал, перебирая в голове варианты. На тот конец отправил лаконичное:

«Я просто восхищаюсь вашим творчеством, и деканат здесь ни при чем. =) Так что... кидала?»

В чате снова повисла тишина. На минуту, три, пять... А потом — маякнуло. Но не то, что Серега ожидал.

«Прости меня. Этого не должно было произойти.

Значит, да, кидала...

Мне очень жаль. И мне очень стыдно. Я не привык выделять любимчиков, но ты правда очень талантлив, Сергей. И я уважаю твой талант. То, что я сделал — низко».

Серый задумчиво почесал лысый затылок, а после — подбородок. Он расстроился и разозлился было, замахнулся телефоном в сторону окна, но... Опустил руку, возвращая ни в чем не повинный агрегат обратно на парту. Сначала написал:

«Ты всех любимчиков хуем выделяешь?»

Завис, задумался. Стер. Хотя ревностное что-то кольнуло в легкое, неприятно стало от одной мысли. Нет, так определенно нельзя было давить, а то спугнет и закроет сам себе все двери до одной — это Зайцев понимал и без советов. Еще одна попытка:

«Ок, пошел нахуй».

И это стер. Тянулся он к человеку со страшной силой. И так ударить его — все равно что себе по морде заехать. Зайцев вздохнул: наверное, впервые в этой жизни он действовал вопреки тем условиям, в которых чувствовал себя некомфортно. Впервые нарочно причинял себе боль, не имея никаких гарантий результата. Ухмыльнувшись, Серега, наконец, ответил и отправил:

«Ну, а я не кидала».

— Что?.. — невольно выдал Илья вслух и чуть не выронил курительную трубку изо рта. Он не знал, как затянуться теперь, чтобы никотиновый яд вытравил из разума эти слова, из сердца — эти чувства. Но легкие обожгло, и Добрынин закашлялся, а глаза заслезились. Он был готов к оскорблению. Ждал ненависти. Но этих завоевательских нот — нет.

Пальцы замерли над сенсорным дисплеем. Добрынина еще тянуло сладкое воспоминание, но здравый смысл кричал «нет». Это рождало злость. А злость требовала ответить жестче.

«Я твой преподаватель, Сергей. А ты мой студент. Больше ничего не будет».

Прочитано сообщение было сразу, а вот ответа пришлось дождаться. Хотя набиралось оно постоянно.

«Вы мой Добрыня. Я обещаю, что это не выйдет за рамки межличностного. Но вам придется добавить меня в чс везде. Я посмотрю, как вы это сделаете в жизни, но можете попытаться.)»

«До встречи на последнем занятии, Сергей», — быстро отбил Илья и вышел из сети. Он устало отложил телефон на колено — будто тот вдруг стал неподъемным даже для сильной мужской руки. Оставалось утешать себя лишь тем, что семестр заканчивался. Факультатив по керамике существовал последнюю неделю. А потом — потом Добрынин ничего не вел у старших курсов. Да что там — он едва защитил кандидатскую и должен был столкнуться с новыми обязанностями только со следующего учебного года. Формально, если Зайцев не собирался Илью преследовать, то прекратить любые отношения было бы несложно. Но стоило ли надеяться, что Серега отпустит так легко?

«Ладно, это до первой юбки, за которую он зацепится», — утешил себя Илья. Хоть как-то утешил.

Середина декабря выдалась на редкость холодной. После нескольких очень дождливых дней вдруг наступили сильные заморозки, стало ветрено. Улицы покрылись ледяной коркой, и как ни утепляйся — все равно промозглый воздух лихо забивался под одежду, шарил по телу, остужал до костей. И студенты, и преподаватели брели в университет неохотно, еле переставляли ноги — скользили на асфальте и старых мостовых. Редкие смельчаки, обладающие той особенной ребячливой натурой, что поддерживает в душе жаркий огонь, веселились и катались вытертыми подошвами по застывшим лужам, будто на коньках. Зайцев же в универ ходил теперь с большой охотой, чтобы в очередной раз попадаться на глаза несчастному Добрынину и подкидывать незаметно валентинки. Впрочем, на этом весь интерес к учебе заканчивался. Но сегодня наступил и вовсе судьбоносный день. По расписанию — последняя пара и выставление оценок, в ходе которого Серегин результат откроет ему полный доступ к финишной прямой. Конечно, Добрыня уже пообещал Зайцеву успех, но во плоти конечный проект не видел еще никто, кроме преподавателя.

В мастерской было оживленно. Совершенно все собрались ко времени, но на месте не сидел никто — второкурсники уже столпились возле ряда выставленных в линию парт, на которых расположились студенческие работы с именными табличками. Была тут и амфора, стилизованная под древнегреческую, но с футуристичным рисунком на боках; был целый японский чайный сервиз, совершенно немыслимой формы резной фонарь, глиняная игрушка... А Серегин барельеф с полноценным выходом в третье измерение устроился на заботливо и со вкусом подобранной подставке. Покрытые глазурью и краской, птицы выглядели невероятно реалистично. Второкурсники вовсю обсуждали дальнейшую судьбу работ. Кто-то стремился скорее отнести свое творение домой, а кто-то надеялся занять почетное место в университетской галерее до поры. Серега стоял печальный у окна, наблюдая за суетой и прокручивая в руке зачетку. Маленькая книжка, думалось ему, дохлая, растрепанная, а сколько в ней боли и труда (здесь Серый себе, конечно, неимоверно льстил) — никому не передать. На работу свою Зайцев смотрел критично, скептично и очень нервно. Не потому, что переживал за оценку или ее судьбу. Все оттого, что она напоминала ему вечер, парту и жаркие прикосновения.

Но вот прошло пять минут от начала пары, и в аудиторию зашел Илья Александрович, а вместе с ним — Щукин и Панина. Они оживленно обсуждали дальнейшую судьбу факультатива — на работы пришли посмотреть, видимо, чтобы оценить потенциал студентов и их заинтересованность. Добрынин выглядел важным и довольным. Его курс определенно завершился большим успехом. Встретив своих подопечных извечной мягкой улыбкой, Илья жестом попросил всех сесть. Почетные гости в лице Щукина и Алены Яковлевны, в свою очередь, увлеклись рассматриванием поделок.

— Итак, ребята, вот и наша с вами последняя в этом семестре встреча. Сразу скажу, что молодцы все и в итоговой работе грубых ошибок не было ни у кого. — Добрынин осторожно прочистил горло, а потом продолжил: — Сегодня за нашим зачетом пришли понаблюдать Михаил Владиславович и Алена Яковлевна, поэтому мне бы хотелось, чтобы наше занятие не было формальным. Превратим его в маленькую выставку. Сделаем так: я буду вызывать вас, а вы — презентуете свое творчество, расскажете, почему выбрали именно такую тему и вид изделия. Я выскажу кое-какие небольшие замечания и, думаю, наши сегодняшние зрители тоже поделятся своими впечатлениями. А теперь сдавайте зачетки и приступим.

Студенты зашуршали. Кто-то собрал все зачетки и отнес их на стол преподавателя. Кто-то переживал за то, что о речи не был предупрежден, и теперь страшно боялся выступать и говорить. Серега сидел, уныло подперев кулаком голову. Впрочем, как и всегда. Ему обстановка трепета не внушила. Все уселись. Начали вызывать первых по списку. Виктория громко и четко рассказывала о своей работе: от истоков до причин выбора именно этого направления, просила обратить внимание на детали, которые были полны смысла и обязательно отражали то какую-то глубокую социальную проблему, то не менее глубокий внутренний мир автора. Серега думал о том, что она стала бы хорошим объектом для шуток и насмешек, но годы школьные давно минули.

Потом вышла девочка-анимешница, которая, страшно краснея, сбивчиво объясняла, что свой чайный сервиз сделала по мотивам любимого сериала и в узорах зашифровала символику разных персонажей оттуда. Презентацию ее приняли с напряженным молчанием, послышались даже тихие смешки, но Добрыня заглушил их собственными благосклонными комментариями, завершившимися оценкой «отлично». А Серега оказался пятым. Добрынин объявил его фамилию и жестом указал пройти к импровизированному стенду. Щукин нервно стукнул тростью, а Алена Яковлевна снисходительно улыбалась и щурила глаза в поисках, не иначе, самой плохой работы.

— Ну вот, типа, — начал Серый, останавливаясь перед своими птицами. — Это грачи. Потому что птица умная, мифологически значимая и... я люблю птиц. Черных птиц. Стоит он на трех точках: крыло и две ноги. Типа взлетает. Я нашел равновесие и поставил его на барельеф, — Зайцев указал пальцем на работу. На черные фигуры пернатых красиво падали блики, подчеркивая идеальные формы. — Вот. Сам барельеф тоже состоит из птиц. Вот... Потом расписывал краской, стараясь уходить в натурализм. А покрывал лаком, чтобы блики подчеркивали рельеф, которого просто не видно было бы в темных помещениях, — в подтверждение этого Зайцев повертел туда-обратно свою работу. — Но никакого особенного смысла в ней нет и ни к чьим традициям я не стремился. Хотел импровизировать в новой технике, — заключил он, гордо вздернув подбородок.

Алена Яковлевна скривилась — то ли от Серегиного косноязычия, то ли от того, что его барельеф действительно выглядел превосходно. А Михаил Владиславович тихо и почти незаметно зааплодировал.

— Очень тонкая и старательная работа, Сергей, — заметил Щукин. — И это при том что скульптуру вы не уважаете. Что ж, хорошо. Однако на четвертом курсе вам нужно серьезнее относиться к речи... Вам скоро диплом защищать, вы помните? — Щукин улыбнулся с хитрецой. Конечно, именно он сейчас стоял научным руководителем у Зайцева. И, конечно, Зайцев еще даже с темой до конца не определился.

— Ну, тем не менее, — вставился Добрынин, — непосредственно с моим заданием Сергей справился на отлично. С такой оценкой и выйдет из аудитории. Подойдите за своей зачеткой, Сергей.

— Ну, а критика? Ну, понятное дело, говорю плохо. Но это не входит в состав оценки. А критика самой работы? Прямо все так хорошо? Сомневаюсь! — протянул Зайцев. И сам не знал, зачем ему это. Даже как метод привлечения внимания Добрынина — слишком рискованный.

— Все хорошо. Вы безупречны, Сергей, — ответил Добрыня после короткой паузы — да таким тоном, что мурашки по всему телу пошли. И смотрел он при этом на Серегу не мягко и спокойно, как на всех, а опять — пристально, вызывающе, словно одним взглядом давил к земле. Где-то позади хмыкнула Панина. Сложилось впечатление, что после этого повисла гробовая тишина — и что все смотрят на них с Ильей. — Я мог бы только посоветовать быть аккуратнее с тонкими и мелкими деталями, если вы захотите дальше работать с керамикой, потому что не каждый вид глины подойдет для вашей техники. Если бы было можно, я предложил бы вам поработать с фарфором. Такой нежный материал определенно вам может понравиться.

— Спасибо, — Серый улыбнулся, глядя на Добрынина исподлобья. Не знал преподаватель, что подал нерадивому студенту просто потрясающую идею. Теперь Зайцев был уверен: они не прощаются надолго. — Да, буду продолжать, — пробормотал Серый и в очень хорошем расположении духа отправился за зачеткой. Добрынин не отложил ее на стол — протянул из рук в руки, как и всем. Их пальцы соприкоснулись по вине Серого. Зайцев уперся взглядом в глаза Ильи Александровича, улыбаясь. Тот не отвернулся, но рука его дрогнула. Контакт разорвался ровно за секунду до того, как стать неуместным.

— Никогда не видел его таким вежливым, — услышал Серега, вернувшись за парту. Это Щукин шептался с Паниной.

— У меня с того самого момента, как Илья Александрович пришел к нам, возникло впечатление, что он гипнотизер. В последнее время все преподаватели стали жаловаться на этого Зайцева меньше. Ну, прогуливает, конечно, но это же теперь только полбеды...

Прошло неспешно и закончилось занятие. На выходе из аудитории Серега немного замялся в толкотне второкурсников. Но только он напрягся, чтобы начать пробивать себе путь силой, как его вдруг окликнули сзади по имени. А потом еще, еще раз... Это оказался Добрынин. Он стоял возле парт, заложив руки в карманы. Серый удивился, но обрадовался. Что мог от него хотеть Илья Александрович? Логика подсказывала: скорее всего, сообщит, что больше они никогда не увидятся. Серега расстроился, но подошел.

— Чего такое, Илья Александрович?

— Повернись-ка ко мне спиной, — попросил Добрынин и, вынув одну руку, покрутил пальцем в воздухе.

Серый с недоверием поглядел на него с пару секунд. После повернулся.

— Ну чего?

Тот что-то посмотрел, хватился за рюкзак, с силой отряхнул, потер.

— Глиняная пыль, — пояснил Добрыня. — Видимо, где-то на полу пятно было, а ты рюкзак бросил. Теперь все в порядке.

— А... Спасибо, — Зайцев заулыбался, повернулся к Добрыне со всей широтой души. — Все... до свидания, да? — на его лице отразилась печаль при произнесении этих слов.

— Да... еще одно только. Ты не хочешь оставить свою работу на выставку?

— Можно. Это с вами надо контактировать? Тогда отправлю!

— Просто оставь ее... — Добрынин улыбнулся и виновато качнул головой. — Это не конкурс, так что я просто договорюсь о том, чтобы она попала в университетскую галерею на январь–февраль. А потом ты сможешь ее забрать.

— Ну ладно, тогда просто оставлю... До свидания, Илья Александрович.

— До свидания. Удачи с экзаменами, Сергей, не оставляй хвостов больше...

Все шло своим чередом. Зима в этом году выдалась волшебная: Серега никогда не видел столько искрящегося снега. Он падал хлопьями, укутывал измученную гололедом и поздними дождями природу, клонил ленивые сонные ветви деревьев к земле и создавал праздник, украшая каждую шапку и каждые плечи волшебными снежинками. Зачеты в этот раз давались Зайцеву с меньшим трудом, чем обычно; благодаря вниманию, которым Серега одаривал Добрынина и после окончания занятий, и во время них, он оказывался постоянно в универе и даже имел меньше хвостов. На пересдачу пошел всего лишь один раз. А это для Сереги был абсолютный личный рекорд. И в конце декабря, ровно тридцать первого, он освободился от любого гнета учебы.

Праздновали они всей общагой. Сначала в холле, который хоть и был порядком обшарпан, украшенный действительно приобрел праздничную атмосферу. В углу на сломанной парте (одна нога у нее была короче другой, за что бедняжку прозвали «инвалидка») красовалась небольшая елка. Она была где-то полтора метра высотой и, кажется, ее университетской общаге в первый свой Новый год здесь подарил сам Зайцев. Украсили елку аляписто, бедно и совершенно не в тон остальным игрушкам, что повесили на скотч по стенам, но это выглядело мило. По-домашнему. Лучше, чем Серега видел у себя: всегда новые украшения, лоск и идеальное внешнее очертание праздника никак не дополнялись внутренним содержанием, семейным уютом. Коридоры общаги кутались в разноцветную блестящую мишуру, на которой висели круглые пластиковые шары. На каждом из них виднелись боевые раны — сколы. Проступало наружу обнаженное тело пластика. Уже с улицы можно было услышать гитару и песни, пахло пирогами со столовой, кока-колой и пиццей, на которую студенты честно скинулись. Это была секунда перед полетом. Сейчас они все сядут, поздравят друг друга и разбегутся кто куда. В основном поедут домой на последних электричках, поездах и самолетах. И останутся только самые веселые — те, кому в праздник некуда идти. Почти каждый свой год еще до учебы в университете Зайцев встречал в детском одиночестве. Родители уезжали, зачастую в разные места, а он оставался с няней, что получала тройной тариф за работу в праздник и возможность приглашать гостей.

Серега с Олегом сидели в комнате на кровати одного из них, высмеивая какое-то видео из вконтакта. Они уже не первый год коротали вот так вдвоем, возможно, поэтому и сдружились. Почему-то именно сегодня Зайцев подумал о том, что без Игонина сошел бы с ума, лишился всякой человечности и тепла, признавая каждый красный день календаря ненавистной бутафорией, в которой люди притворяются в любви друг к другу. Но плечо к плечу с Олегом было тепло и уютно. На этом контрасте с тем, как душевно завывал ветер за окном, яростно разбивая снежинки о стекло, Серега чувствовал себя почти счастливым. И только сегодня почему-то понимал истинную цену своего сокровища. У него был друг. Разве этого мало? Разве мало того, что хоть с одним человеком ты можешь не просто лениво обменяться лаконичными сообщениями с поздравлением? А богато, сыто поздравить, наполнить кого-то своим теплом. Сереге казалось, что у него-то последнего просто через край имеется — и все не реализовано.

Они сидели, ели шоколадную пасту ложками прямо из банки и запивали все известной газировкой. Зайцев отложил от себя планшет, когда пестрый видеоряд изволил замолчать:

— Прикинь, у меня в этом семестре даже одна пятерка есть! Скоро отличником стану.

— Да, Серый, защитишь диплом на пятерочку, а потом тебя просто изгонят, потому что ты не оправдаешь надежд универа — выпуститься тупым прогульщиком, — засмеялся Олег и заложил ложку за щеку. — Так... О, слушай, без десяти полночь, оказывается! Скоро будет бой Курантов, Гимн России, вся херня. Мы с тобой подарки к вручению приготовили?

— Конечно, — Серый соскочил с места, ринувшись к рюкзаку. Как раз там он оставил купленный еще две недели назад подарок Олегу. И только носить его с собой было самым безопасным решением, чтобы не испортить сюрприза. — Так, момент, куда-то дел...

Пестрая коробочка завалилась ровно на дно рюкзака. Зайцев зафыркал, порыскал еще с минуту рукой, а после просто вывернул все содержимое на пол. Что оттуда только не посыпалось: старая жвачка, мелочь, потерянная еще в начале прошлого года ручка, какие-то крошки, смятые бумажки, «убитая» в творческом порыве зачетка... подарок, конечно же. А еще в общем грохоте что-то грузно стукнуло. На старый деревянный пол выкатился, вроде, какой-то камень размером с каштан. Только Серега точно помнил, что ни камней, ни каштанов в рюкзак не складывал. Да и была эта штука не природного, слишком насыщенного красного цвета. Олег, судя по направлению взгляда, тоже заметил находку.

— А это что? — спросил он, показывая пальцем.

— Не знаю, — растерянно отозвался Зайцев. Сначала присматривался, а после вовсе подобрал необычную вещицу, принялся изучать. Камень на поверку оказался сердечком — вроде тех, что лепят на брелки на День святого Валентина или дают в лапы романтичным плюшевым медведям. Сделано оно было из глины, окрашено в кровавый цвет и залакировано. На одной стороне красовался утопленный в поверхность и более темный силуэт летящей птички. А на другой — только две выдавленные стеком буквы: «М. С.». Серега не сразу осознал цену подарка, долго ворочая в голове мысль, кто и когда мог бы ему подобное подбросить.

— Смотри, инициалы... Глина. Это... — и тут его лицо исказилось в крайней степени счастья. — Как думаешь, это мог быть Добрынин? Мог же!

— Или кто-то из группы. Ты там общался с девочками? — с осторожной улыбкой спросил Олег, явно боясь, что Серега сейчас заведется и натворит дел.

— Ну в смысле? Нет, не общался, — с досадой отреагировал Серега. Жаль ему было, что друг совсем не поддержал радости. — Да и кому я из них нужен. Я, конечно, с баблом, но мудак. Так что... Что такое «М. С.»... Хм... А! «Моему Сереге»! Все, точно Добрыня! — и Зайцев сунул маленькое сердечко прямо Олегу под нос, доказывая свою непоколебимую правоту. — Сто процентов!

— Ох, Серый! Ладно. Ладно, хотя вы же, вроде... В смысле, он ведь сам говорил, что все? С чего бы ему дразнить тебя? — Олег развел руками. — Только не смотри на меня так... Подумай!

— Да вот мне тоже непонятно... Но это он мне подбросил, больше некому. И у него был в один момент доступ к моему рюкзаку... Так что молчи, неверный! Все! Я точно уверен! — обрадовался Серый, чуть ли не подскакивая на месте от нетерпения. — Короче, короче... Стой. Я вот тут сомневался... Но теперь точно знаю: сразу же пойду к Щукину, буду просить нового научрука.

— Так он архитектуру ведет. Ну, Добрынин. Ты понимаешь, что тебе придется писать научную работу по истории архитектуры? Или с описанием архитектурного проекта? — Олег говорил голосом разума. Конечно, все знали, что архитектуру Серега не любил так же, как и скульптуру, и все прочее, что не было связано с живописью.

— Ай, плевать, — широким жестом отмахнулся Серега. — Главное, что я буду писать у него. И даже если ничего не получится, и это не он мне послал подарок, то хотя бы буду мучить его совесть, — улыбнулся Зайцев, засунув в руки Олегу пеструю коробочку со своим подарком. — С Новым годом!

— Ах ты хитрец, Серый! — Игонин ухмыльнулся, зафыркал, а сам запихнул Зайцеву в руки собственный подарок. — Конечно, глиномесного сердечка мне уже не затмить, чую, но я рискну.

Приступили к торжественной распаковке. За окном уже сверкали фейерверки, салюты, кто-то громко орал «Ура!» в соседнем окне. Серега достал из упаковки скетчбук, обложку которого Олег сделал сам — черный фактурный фон, украшенный оттиском и декупажем: кричащими, провокационными заголовками иностранных журналов, птицами из золотой фольги и белых нитяных контуров... Олег, в свою очередь, достал из вороха упаковочной бумаги чехол для телефона. Да не простой: он держал в руках черный бампер из приятного вида резины, украшенный Серегиным рисунком. То было забавное сочетание ветвей и ягод, которые так любил Зайцев, и сокола с пронзительным взглядом.

— Фига себе! — уже вовсю орал Зайцев, радуясь своему подарку ничуть не меньше, чем сердцу из глины. А у Олега чуть щеки не трещали от улыбки.

— Ну все, будем самыми модными пацанами на районе, — он хлопнул Серого по плечу. — Ладно, время говорить длинные задушевные тосты, пить и играть в приставку, я полагаю. Готовы ли мы к этому?

— Конечно! Всю ночь напролет.