Глиномесы

Когда Илья добежал до дома, он, едва закрыв дверь и скинув обувь, ворвался в свой домашний спортзал и набросился на боксерскую грушу. Так же жестоко, как избивал ее, он хотел избить себя самого. И о чем вообще думал? После занятия с позированием захотел проверить этого Зайцева — он, не он... Ладно, припугнуть: чтобы понял — герой валентинок раскрыт; чтобы сознался, глупая это была шутка или еще что-то. Но не обжимать же собственного студента в трамвае! Не сминать молодое гибкое тело, дразня свой совсем недетский голод...

Вот она, злая ирония. Добрынин, любящий отец и внимательный преподаватель, был геем. Грубо — пидорасом. Проще — глиномесом. Об этом не знал никто. Валентинки пугали, потому что могли быть провокацией, могли быть завуалированным письмом с угрозой: «Я знаю». Сложно ли Илье было затихнуть, когда стало понятно, что никто ничего не знает наверняка? Сложно было задавить эту идиотскую надежду на то, что он и правда кому-то нравится?

А даже если и да — легче ли от этого? Сергей... Серега... либо хотел убедиться в неприятном открытии с такой отчаянной смелостью, либо взаправду искал близости, отвечая этим развратным движением бедра. Двадцатитрехлетний студент, уже такой взрослый и красивый — «потому что красивый», выгибался навстречу гораздо более взрослому мужчине. Это не было педофилией, но походило на какую-то несбыточную мечту в рамках кризиса среднего возраста, да к тому же недопустимую педагогической этикой, устанавливающей самые конкретные ограничения внутри преподавательско-ученических отношений.

Добрынин боялся. Боялся, что бояться теперь будут его. Что поползут слухи, которые, может, и останутся бездоказательными, но определенно привлекут лишнее внимание. Что эта случайность разрушит адекватные доверительные отношения на занятиях.

«Господи, как это тупо и эгоистично... Ладно. Ладно, я вызову его на беседу и попрошу прощения. Это была просто физическая реакция. Никакого влечения», — репетировал Илья, а сам представлял крепкие бедра и мясистые, как он любил, ягодицы, и татуированное тело, сухой рельеф пресса, мужественную дорожку волос... А еще фактурное лицо с модельными пухлыми губами, правильный череп и дерзкий взгляд. Представлял Добрыня, а сам думал, как Зайцев совершенно в своем духе, что бы это с его стороны ни значило, ухмыльнется и спросит: «Так значит, вы не хотели меня трахнуть? Помесить глину, а? Налить глазури?» Да, такого можно было ожидать. И Добрынин чувствовал, что просто уволится к чертям, если это произойдет.

Он буквально за полчаса успел настолько сильно обидеть себя безрадостными прогнозами, что от страстного наваждения не осталось и следа — только стыд. Илья отправился переодеваться и разбирать рюкзак. Правда, когда рука нашла папку с документами, Добрынин в неясном сомнении раскрыл, пролистал ее, перетряхнул...

Валентинки не было. Да и могла ли она быть? Ведь он все увидел, и показывать больше было нечего. Да вот только если бы и сегодня удалось найти это загадочное и трогательное «Моему Добрыне»... Тогда бы, может, удалось получить хоть какое-то утешение среди сплошь неутешительных догадок.

— Серега! — взвизгнул Витя, навалившись всей своей тушей на Серого. Последний недовольно поморщился. От приятеля несло тучным телом после какой-то — скорее всего, незначительной — физической нагрузки. — Ну что, ты у нас сладенький мальчик? А? — Самойлов посчитал очень смешным то, что сказал, и даже повторно взвизгнул от удовольствия собственной персоной, оглаживая сытый живот пятерней.

— Чего? — напрягся Серега. Они стояли посреди коридора среди потоков ребят и преподавателей возле своей группы, ожидающей очередной пары. — Ты обкурился, идиот? Или совсем ебнулся?

— Ну так ты, говорят, ходил там голым позировать перед бородачом-то своим... — затянул Руслан, который был тут же.

— Да-да! И весь смирненький, лапотный с ним, ни одной жалобы! — хрюкнул Витя. — Отпустили друга в этот кружок глиномесов, а он сам глиномесом стал!

— Голым я позировал, потому как охуенный, в отличие от вас двоих. И не обоссусь от страха раздеться перед аудиторией. А кого им в натурщики брать было? Тебя, жирный? — Зайцев хлопнул Витю по брюху, а потом так ощутимо ткнул в плечо Руслана, что тот покачнулся. — Или тебя, наркоман несчастный? Заткнитесь оба. Глиномес. Я и глиномес?! Ха! — Серега рассмеялся, да так открыто и весело, будто бы сравнение с гомосексуалом было апогеем несостоятельного мышления. — Это весело, ребят. Но еще раз — и пизда вам.

Витя и Руслан злобно лыбились, но вдруг их взгляд сфокусировался на чем-то за спиной у Сереги. Григоренко затрясся и начал закатывать глаза — никак, мертвым притворялся, — а Самойлов, подобрав слюну, отчеканил:

— Это мы про геев, про геев. Серега в том смысле, что он не голубой.

Серега развернулся и уперся взглядом в могучую грудь. Ох, как ему хотелось поднять глаза и увидеть там кого-то другого, а не Добрынина. Но...

— Простите, Илья Александрович. Это просто шу...

— Да ладно, я не против. Я только начал обижаться, что вам мои занятия на самом деле не нравятся, а вы об этом... Да ради бога, Сергей, — разулыбался Илья Александрович. Он, вроде бы, не злился — но сложно было сказать, что все в порядке. Добрыня нервно подкручивал пальцами ус. Напряжение — уж не оттого ли, что случилось в понедельник? — Просто не стоит говорить таких вещей в стенах университета. Давайте сохранять культуру поведения.

С этими словами Добрынин бросил критичный взгляд на Серегиных горе-дружков, повернулся и побрел дальше. А Зайцев так и остался стоять совершенно обескураженным. На него в один момент навалилось невероятно неприятное чувство вины. Отвратительно сжалось все в груди. Зайцев чувствовал себя последним подонком.

— Слышь, Серег, — начал было Самойлов, но остановился, когда Серый повернулся обратно к ребятам. Тот находился в растрепанных чувствах, и это отпечаталось на беззаботном лице. А вот свиная морда Вити растянулась почти что в плотоядном оскале.

— «Простите, простите», — зашипел Руслан, передразнивая. — Что за щенячий взгляд, Серый?..

— Готовь бухлишко, мистер крутой, — хмыкнул Витя. И на этой ноте Зайцев остался в коридоре университета наедине с собой.

Остался один Зайцев и в дальнейшем. Он не провел выходные с друзьями, не шатал нервы преподавателям и вообще залег на самое глубокое социальное дно из всех, какие когда-либо посещал. Серега два дня непрестанно лежал и не поднимался никуда, кроме своих спортивных прогулок. А после приходил и опять оседал словно пыль на прогретом последними прохладными поцелуями осеннего солнца подоконнике. Олег всерьез думал о том, что Зайцев болен и пару раз спрашивал о самочувствии, но последний отказался идти на контакт и объясняться. Понедельник для Сереги наступил неожиданно: утром его разбудил сосед и посоветовал поторопиться. Но спешить Зайцеву было некуда — все к паре он приготовил еще прошлым вечером. Перед самым выходом Серый сообщил о том, что чувствует себя плохо и никуда не пойдет. «Предупреди, если кто спросит», — попросил Зайцев. Олег согласился, кинув взгляд на заготовленные к паре вещи, заподозрил что-то неладное, но расспрашивать не стал. Весь понедельник Серега провел под одеялом, отключил телефон, свет — все, что хоть как-то отвлекало его от мыслей. От мыслей о Добрыне. Он уже беспрепятственно мечтал, совершенно трезво оценивал свои желания, но бесконечно ненавидел себя за глупый поступок. Детский какой-то. Он о геях-то никогда плохо не думал, всегда спокойно относился к нетрадиционной сексуальной ориентации, принимал. У него даже опыт был. Правда, несерьезный и скорее даже шуточный, но был — и Серега не вычеркивал его из своей биографии, не клеймил позором, не прятал за семью печатями. Чего же он испугался тогда, в коридоре? Того, что его поднимут на смех? «Ну и пусть подняли бы! Тупо было. Я херню и похлеще творил, о мнении общества как-то не переживал», — вздыхал Серый, наматывая на палец нитку от пледа. Не за себя на этот раз переживал Сергей, впервые в жизни — вообще не за себя; его страшно терзало то, что он мог обидеть Илью Александровича. Отвратить от себя. Но даже эта страшная вероятность стояла для Серого сейчас на последнем месте, а вот сам Добрыня, его задетые чувства — на первом.

Солнце садилось за крыши домов, когда Олег вернулся. От него пахло легким морозцем, наступающей зимой и сладким душком гниющих листьев. Он принес с собой, словно свежий ветерок, много положительных эмоций и впечатлений от пережитого дня, рассказывал, что учудили ребята на большом перерыве и про то, как другое хулиганье сорвало пару. Серый после каждой его воодушевленной реплики поднимался с кровати на локтях, хотел было спросить, не искал ли его Илья Александрович, не спрашивал ли, где он. Но каждый раз Олег делал паузу-точку в своем рассказе, а Серый утыкался в подушку и оставлял шальную идею. Так до следующего дня и повелось...

Во вторник Зайцев соизволил появиться в университете. Пары, люди шли своим чередом, но Витю с Русланом Серый старался избегать. Как и Добрынина. В какой-то момент Зайцеву даже пришлось спрятаться в туалете на одном из этажей и уперто ждать до самого начала пары, чтобы не показываться никому на глаза. Сам от себя такой мягкотелости и смятения молодой человек не ожидал... Обычно все Серому легко давалось. Но в этот раз судьба сыграла с ним злую шутку. Таким образом пролетела еще неделя. Последние листья были сорваны с деревьев, и теперь смотреть в окна вместо занятий становилось скучно; изломанные силуэты узловатых ветвей уныло покачивались в непогоду. Серый мечтал о зимнем прилете снегирей, чтобы их нарисовать. Они чем-то напоминали ему Добрынина, особенно когда хохлились от холода.

«Сука, ну опять понедельник!» — сокрушался Зайцев, стоя перед дверью аудитории, где должно было пройти занятие по гончарному делу. С наступлением холодов в подвальных помещениях (да и во всем здании) начали топить сильнее, становилось невыносимо душно, а сырой запах глины только ухудшал ситуацию. Но на этот раз Серега осмелился присутствовать на занятии. Глаз на преподавателя он не поднимал, работал мирно, никого не задирал, ничего не спрашивал, назойливо перед Ильей Александровичем не крутился, на себя внимания не обращал. Просто сидел и работал. Серега решил, что именно таким образом он избежит дальнейшей неловкости. Да и больше ничего доказывать и искать в Добрынине не хотел. Боялся напортачить еще больше. Но Илья Александрович представлял собой ту константу, на состояние которой не влияло, казалось, ничто. Он был рядом, подсказывал, направлял, улыбался. Развлекал всю группу какими-то историями. А когда оказывался никому не нужен — сидел и скатывал что-то в ладонях из крохотного кусочка глины, работал стеком.

В конце занятия Добрынин объявил:

— Сегодня те, кто готов и кто в дальнейшем собирается приступать к росписи, могут сдать работы на сушку и обжиг. Это дело долгое, поэтому просто оставьте их мне — в готовом виде все получите в следующий понедельник.

Сразу протянули испачканные в глине руки трое желающих. Серега продолжал орудовать стеком. Решил, что просто молча поставит свою работу и все. Какая разница, сколько обжигать.

— Сергей? Вы еще не все? — обратился Добрынин к нему лично. Ну конечно, он же видел, что основная композиция у Сереги была в состоянии пятиминутной готовности.

— Да, простите, не слышал, — неловко оправдался Серый. — Я тоже отдам.

— Хорошо. Задержитесь ненадолго после занятия?

— Ладно.

После пары Серега едва дождался, когда Илью Александровича оставят в покое, ибо тянуло сбежать. Он сидел за первой к его столу партой, подперев голову рукой и медленно моргая. Казался сонным и уставшим.

— Ты в порядке? — мгновенно переключился Добрынин на неформальное общение, стоило им остаться наедине, и подсел поближе. Он был осторожен, сдержанно обеспокоен. — Тебя не было в тот понедельник, Сергей. Я не стал ставить тебе отсутствие...

— Я приболел, — Серый неожиданно для себя улыбнулся. Илья Александрович вновь был с ним! И даже рядом сидел. Неужели это не было знаком того, что он его не ненавидит? Зайцев повеселел и вытянулся, усаживаясь ровно. — Извините, что так вышло, — выдал Серега. Но неизвестно было, это он так сокрушался относительно пропущенной пары — или извинялся за что-то другое?

— Ничего. Я же говорю, формально ты был здесь. Но чтобы все было по-честному, мне бы хотелось, чтобы за пропуск ты пришел и отработал... С проектом ты все успеваешь, как я понимаю. Но не откажешься сделать кое-что для меня, я надеюсь? — Добрынин заговорщицки улыбнулся, и его синие глаза лукаво сощурились. Серый перенял эмоцию, но прищурил только один глаз. Это выглядело смешно.

— Конечно, Илья Александрович. — Серега замолчал ненадолго. Но любопытство взяло вверх: — А что именно?

— Нужно будет составить мне компанию. И порисовать. Так что захвати с собой эскизник. Большой.

Свою «замену» Добрынин назначил на пятницу этой же недели в мастерской. Как оказалось, ее преподаватель подпольно эксплуатировал для создания собственной керамики на продажу — и, явившись в университет после обеда, работал над каким-то чайным сервизом. Серегу он позвал уже около шести, когда у всего дневного отделения закончились пары. На улице стояли сумерки, а в коридорах — тишина. Илья добивал чайничек.

— Закрой дверь, пожалуйста, — попросил Добрынин, не отвлекаясь от работы с гончарным кругом. — И проходи.

Серега просьбу выполнил, но двигался очень тихо. Ему все казалось, что он может спугнуть правильный настрой мастера, испортить работу да и вообще чем-то помешать. Впрочем, Серегино любопытство такие мысли не умерили, и он бесшумно подобрался к Добрыне, засматриваясь на его работу... Точнее, на него в работе, но кто уж там разберет подобных тонкостей.

— Добрый вечер, — Зайцев неизменно выдавил улыбку. Только давил ее так, чтобы она не выглядела слишком счастливой.

— Угу-у-у-у... — промычал Илья, окуная рыжие от глины пальцы в сосуд. Вообще говоря, он был грязным по локти и по щиколотки. В ходе настоящей работы фартук богатыря никак не спасал. — Как твое настроение? Располагает к творчеству?

— Ну да. Если бы я еще знал, чего именно делать буду — было бы вообще отлично. — Серега скинул рюкзак, оставляя его на первой в ближнем к Добрыне ряду парте. Да и сам уселся на нее же. В этот вечер на нем красовались джинсы и свитшот с символикой Бэтмена. — Ну, я взял себе, на чем рисовать, как вы и сказали.

— Я хочу сделать себе татуировку. И для начала мне нужен хотя бы эскиз, — неожиданно прямо выдал Добрынин. Круг под его руками медленно остановился, а Серега получил самый пронзительный из взглядов в свой адрес. Такой же испытующий и оценивающий, как когда Зайцев позировал. Очевидно, именно в этот момент его очень серьезно брали на слабо. Если бы Серый мог, он бы схватился за сердце. Но крутые парни так не делают.

— А... Ладно... Не, ну вам пойдет, конечно, — нашелся Серый. «Вам все идет», — отозвалось внутри влечение. — А я тут при чем? Ну, в смысле... Я специфично рисую и все такое. Все от меня не в восторге, вы видели? Или... — вдруг на лице появилась чуть ли не лисья хитрость. — Или когда я позировал, вам так татуировки понравились?

— Понравились, — спокойно отозвался Добрынин и вновь утопил взгляд в работе. В его руках блеснул маленький ножичек, которым богатырь стал вырезать в чайнике отверстие для носика. — И у Михаила Владиславовича я твои работы смотрел. И в сети тебя нашел — там тоже смотрел. Так что — все мне понравилось. Хочу тебя, — и тут Илья сделал паузу, улыбнулся вдруг. — Чтобы подобрал мне рисунок.

— А вы знаете, что это целое таинство и, возможно, я заполучу ваше сердце и разум? — выпалил Серый. Не потому, что ему хотелось как-то подколоть преподавателя. Просто вся кровь от мозга ушла вниз от этих слишком прямых — хотелось верить — намеков. Настолько, что несчастный Зайцев вновь уверовал в свои галлюцинации и полную потерю разума. Но скоро лицо Серого приобрело какой-то очень деловитый вид, и, хоть он и по-хулигански раскачивал одну ногу, сидя на парте, в руках уже оказались эскизник и карандаш. — А что бы вы хотели на себе видеть? И, главное, где?

— Забить я хочу спину — потому и формат большой. Но вот чем именно — не решил точно. Вот ты-то с моей проблемой и разберешься... Только зачем тебе мое сердце, Сергей? — Добрынин усмехнулся, примазывая к чайнику носик и ручку, а после отставляя его в сторону — на противень, где уже стройными рядами стояли такие же сырые чашки. — Мне показалось, тебя не интересуют мужские сердца.

Серый уже шуршал карандашом, но когда его настиг вопрос, резко остановился. Даже ногой болтать перестал. Да и улыбка с лица сползла. «И как на это отвечать? — думалось ему. — Прямо? Это, наверное, будет большой ошибкой». Но спустя пару мгновений повисшей тишины он решился:

— Сердца — просто орган. У них нет пола... Ну, типа... — Сергей фыркнул, раздраженно стирая ушедшую в сторону линию. Нет, у него определенно не вышел четкий, резкий и красивый ответ, как в фильме. Вышло нелепо. Он прятал покрасневшее лицо за большим форматом эскизника, осознавая, что дурной шуткой нарушил субординацию. — Мужские — нет...

«Ваше — да», — взорвалось внутри. Но сказать это было столь жутко, что Зайцеву стало душно. И он продолжил, уходя от темы:

— Вы любите птиц?

— Да, люблю.

Добрынин прекратил допрос так же резко, как и начал. Теперь он поднялся, загрузил керамику в печь, установил время и температуру... Мастерская наполнилась шумом горящего газа. А Илья медленно и молчаливо отошел к раковине, снял фартук, стал отмывать руки. К Сереге он стоял спиной. Зайцев уперся в него взглядом, наблюдая, как бугрятся под старой рубашкой мышцы. Илья был сложен так, словно он действительно богатырь из сказки. А вся одежда на нем приобретала такую эпичность, величественность — словно доспехи с поля битвы. На какое-то время Серый замер, вглядываясь в образ преподавателя... И когда Добрынин вдруг двинулся, парта под Зайцевым заскрипела в ответ, последний закашлял.

— А медведей? А вообще чего вы больше хотели бы? Или вообще не знаете? — затараторил студент, избавляясь от неловкости слишком долгой паузы больше перед самим собой. — А вы хотите цветную или нет? Цветные сейчас больше в ходу, если вам это важно...

— И медведей люблю. А я сейчас уже ношу славянскую символику. Хотел связать эту татуировку с покровителем огня и ремесел — со Сварогом... Солнце, творчество и семья — то, что мне нужно всегда. Может, придумаешь что-нибудь. — Добрынин обернулся, погладил бороду. Видно, раздумывал над предложением о цветной татуировке. — А татуировка пусть будет черно-белой. Люблю классику. Да и, честно говоря, не уверен, что мне элементарно хватит денег на многоцветную работу...

Он виновато улыбнулся и стал убирать следы своего присутствия: почистил круг, вылил грязную воду, стер расплескавшиеся вокруг ошметки глины... Совсем скоро грязным в мастерской остался только сам Илья. В конце работы он вытер припотевший лоб закатанным до локтя рукавом. Подумал. А потом вышел из поля зрения уже вовсю увлекшегося рисованием Сереги. Тот широко расселся на парте, все так же болтая ногой, разложил карандаши и вовсю чирикал по бумаге. Новая идея Зайцеву неимоверно понравилась. Он даже поругал себя, что столь поверхностно отнесся сначала к задаче. В мифологических мотивах он еще не работал, и это казалось просторным полем для творчества.

— Да ладно! — отозвался студент, не заботясь о том, слышат его или нет. — Я могу вам и цветную замутить, к слову... Ну, если вы мне будете в ответ рекламу делать, так я вообще не против.

— Хм. Рекламу сделать можно... — протянул Добрыня и зашуршал пакетом. А потом вдруг спросил: — Ты не будешь против, если я переоденусь?

— Нет, не против, — Серый пожал плечами, не отвлекаясь от занятия и едва ли осознавая, что сейчас может увидеть. — Можно сделать черно-белую, но с акцентами. Если огонь, то красными. Но, конечно, за такой сложнее ухаживать.

— Ну вот сейчас заодно посмотришь на мою спину и определишься с цветами, — взвалил все на плечи юного художника Илья.

С хлопком слетела с могучего тела рубашка. Серый тут же скосил взгляд. В жарком воздухе сильнее пахнуло рабочим потом; Добрынин был рядом, буквально у соседней парты, голый по пояс. Под светлой кожей бугрились мускулы. Настоящий анатомический атлас. Крупный рельеф плоти был украшен мелким узором выпуклых вен и жилок, которых становилось больше в «рабочих» местах: на предплечьях, возле шеи и на животе. Широкую объемную грудь укрывал покров темных волос, спускающийся по линии пресса вниз. Там же, рядом — косой шрам вырезанного аппендикса...

Заметив, что Серега смотрит, Илья повернулся к нему спиной, расправил плечи. На левом уже была короткая вязь рун — в ряд, друг за другом: Уд, Треба, Крада и Есть.

— О... — выдал севшим от переживаний голосом Зайцев и тут же смущенно прокашлялся. — У вас уже есть татуировка. Фига се вы крутой... — Он очень неловко почесал лысый затылок. Ему почему-то стало жарко. А взгляд от спины поплыл ниже, на поясницу. Она была правильная, красивая, с ямочками. Хорошо были развиты косые мышцы. То, чего у Сереги никогда не было. Именно они создавали благородный мужской силуэт и объем, как считал Зайцев. Но сколько он ни качался, вся сила оставалась в ногах. И он вымученно вздохнул, почти завистливо пожирая взглядом Добрынина. — Вы это... занимаетесь где-то, да?

— Да, обустроил себе дома одну комнату... подтягиваюсь, штанга, гири. Физические нагрузки очень помогают, когда нет другого выхода для энергии. Это вы, молодежь, то тут, то там, а я-то... — разулыбался Добрынин, расправляя джемпер на смену рабочей рубашке. Мягкий трикотаж обнял кожу, пряча ее от жадного взгляда Сереги. И все же по лицу Ильи было видно — тот доволен. А как же: получать такую реакцию от самого самоуверенного безусловного красавца в вузе!

Но на этом Илья не остановился — джинсы тоже были все в глине. Конечно, крепкими бедрами он так долго не щеголял и даже отошел подальше, но кто хочет видеть — тот будет смотреть. Серега смотрел. И когда Добрынин вдруг начал отходить, Зайцев последовал за ним. Сначала взглядом, потом всем телом... Уперся в противоположный край парты, на которой сидел. И вдруг предательница покачнулась. Серега равновесие сохранить успел, но грохнул так, что вся душная атмосфера вдруг разрушилась. А несчастный студент не смог сдержать смеха от того, какой он идиот. Беззвучного, но очень искреннего смеха прямо в лист с первыми эскизами. Добрынин, оглянувшись, сперва ошарашенно замер — не успел же поймать, — но поняв, что все в порядке, рассмеялся вместе с Серым.

— Хорошо выглядите, — пытаясь выровнять голос, похвалил Зайцев. Смешливые нотки оказалось не унять. — Я, наверное, тоже скину кофту, тут очень жарко.

И, закинув руки за голову, Серега подцепил пальцами свитшот, собрал его и снял. Под ним оказалась обыкновенная белая борцовка с широкими вырезами рукавов. В одном из них как раз виднелась татуировка, хитро выглядывал грач. Тут уж была очередь Ильи задержать заинтересованный взгляд. По привычке закатав рукава, он поправил сдвинувшуюся парту и присел на ее край прямо напротив Сереги.

— А что означает твоя?

— Что я... классный? Да, думаю, именно это она и значит, — Зайцев улыбнулся, но вдруг напрягся. Сидящий рядом Илья производил на него неизгладимое впечатление, истоки которого пока что он просто не мог осознать. Для Сереги никто и никогда не был таким волнующим. — Я просто люблю рисовать на теле. Начал с себя... Кстати, конечно, не все я делал сам. Там, где не доставал, мне помогали. Но это все равно по моим эскизам, — Серега ненадолго замолчал. Уютное шуршание карандаша окутало их обоих. — Вы же не думали, что у нее есть какой-то глубокий смысл?

— Думал. Ты не кажешься мне таким поверхностным, каким хочешь казаться. Нет, я чего только не наслушался о тебе, Сергей... Но ты ведь хороший, умный парень. Классный — это верно. Почему бы умному парню и не украсить по-умному свое тело?.. — Добрынин улыбнулся. Он не подсматривал в эскизник Зайцева, а потому глядел на лицо, на шею, куда вылетела одна из птиц... — Тем более птицы — символ преимущественно с положительной энергетикой. Они могут означать свободу, мудрость, силу, любовь... А твои грачи — очень умные птицы. И красивые, кстати. Как и ты, если мне память не изменяет, — Илья спрятал очередную улыбку за подкручиванием усов.

— Ну... хм, — прервался Серый, бросив хитрый взгляд на Добрынина. Хитрый и полный неясной надежды. Улыбка растянула губы, но ее тут же исказил шрам и сделал неприятной. Хотя сам студент был невероятно рад комплименту и тут же расцвел. — Ну да, но только вы так думаете... Вообще, я делал их потому, что их все путают с воронами. А вороны — злые птицы. А грачи просто хитрые и любят подслушивать, — Зайцев воодушевился этим разговором. — Меня тоже путают. Но вообще, сама татуировка идет по касательной. Ошибку зачеркивают, — Серый неловко прервал свою речь и продолжил рисовать активнее. Теперь он не выглядел взбалмошным, стал задумчивым и где-то даже грустным. — Еще у меня на губах тоже росчерк. Типа... поддержал общий тон своего... образа? — засмеялся Зайцев.

— Ошибку? — переспросил Добрынин.

— Ну да... Ну я весь какой-то... Неправильный? Для своей семьи изначально, разумеется. Наверное, они с подгузников ожидали увидеть кого-то равного себе по уровню успешности, — Зайцев пожал плечами. — Я, наверное, вообще не уверен, знаю ли я своих родителей. Да и есть ли они у меня... И как работает семья. И нужна ли она... Типа того... Так что в момент, когда я еще не умел по-взрослому говорить, был подростком, кричал своим внешним видом о том, чтобы меня услышали, — Серый инстинктивным движением потер подбородок и губы плечом. — Но не услышали. Так что я просто поверхностный богатенький мальчик, который не тянет ни одну из программ, — он неестественно улыбнулся и посмотрел на Добрыню. — Не обманывайтесь.

— Я не обманываюсь. Я видел тебя, Сергей. Если бы все было правда так, как ты говоришь, ты бы продолжал лепить на моих занятиях члены, а в перерывах скандировал бы, что я — просто самый большой бородатый глиномес в этом вузе, — Добрынин приподнял бровь. В его голосе слышался упрек, но не осуждение и не обида. — Может, я не твой отец, но я уж научился определять, что нужно детям. Одним не хватает внимания, другим — понимания, третьим — ласки. Ты, конечно, не маленький мальчик, но всякий взрослый несет за собой ту пустоту, которая не была заполнена своевременно. И каждый ищет, чем заменить то, что должно быть на ее месте. Ты вот решил шалить... привлекать внимание выходками, заслуживая одобрение своих товарищей. Но им, может быть, и нравится, как ты выводишь из себя всех вокруг, а вот понять, зачем ты это делаешь и чего хочешь на самом деле, не хотят...

Сергей не ответил, закатив глаза. Он просто продолжал рисовать, нарочито внимательно вглядываясь в собственный эскиз. Спустя пару мгновений он уже развернул его к Добрыне, открывая перед мужчиной три нарисованных варианта. Особенностью было то, что Серега начертал их прямо на нарисованном теле, что было до боли похоже на Добрынино. Первый вариант — медведь и несколько птиц. То были снегири. Серега сделал зверя агрессивным, злым и заключенным в рамку из веток рябины с несколькими ягодами на каждой. Второй — уже Сварог. Это было очень графичное изображение бога со стилизованной бородой. Широко расставив в стороны локти, он сцепил руки в крепкий замок, красуясь металлическими браслетами. На нем была народная рубаха, мужчина сурово сдвинул брови на глаза. Позади него — огонь, такой же стилизованный, как и борода. И третий вариант — это тот же Сварог. На этот раз он был обнажен по пояс. Высоко над головой держал красивый расписной молот и намеревался ударить им по наковальне. Серега внимательно отнесся к физике и мышцам, прорисовав их почти идеально. При этом лицо бога было невероятно спокойным и созидательным, а сомкнутого в напряжении рта не было видно под густой бородой. На руках, лбу, запястьях находились металлические элементы. Сама татуировка также предполагала довольно резкие края, которые складывались из окружающего бога пейзажа, камней, на которых стояла наковальня, и нахмурившегося небосвода.

— Зацените.

У Добрыни тут же у самого глаза загорелись, как у мальчишки. Он забрал у Сереги эскизник, восхищенно всматриваясь в рисунки. На каждый глядел минуты по три, сравнивал, выбирал. Хмурился, улыбался, словно примеряя на себя каждый из образов — а потом тяжело вздохнул.

— Ну, больше всех мне нравится... первый, — наконец ответил он, и глаза стали — счастливые-счастливые. — И второй. И еще третий... Боже, да почему у меня только одна спина! Сергей, ты чудовище. В хорошем смысле этого слова. Но чудовище. А ведь медведь с рябиной и правда хорош бы был в цвете... Ну, если все сделать черно-белым, а ягодки — красными, да? — Илья развернул рисунок лицом обратно к Зайцеву, притом подтягивая его к себе, ближе к телу. Серега радовался еще больше тому, что смог угодить. Непередаваемо светлое чувство озарило его сердце.

— Ну да. Грудки снегирей и ягодки — красным. Остальное черно-белым. Будет очень стильно... — Серый ткнул в рисунок пальцем, указывая на световые пятна. — Вообще, знаете, люблю взаимосвязанные татуировки. Можно сделать вам на спину, — и Серега широким жестом обвел указанную часть тела, не касаясь. — А можно посадить на живот, допустим... — Зайцев царапнул ногтем бумагу, на которой недавно рисовал. — Или бедро... — и вдруг опустил руку на место, куда могла бы поместиться тату. Ладонь тут же начала нагреваться о сильное тело. — Где-то здесь...

Добрынин вздрогнул. Он вдруг перестал улыбаться, подобрался, на Серегу стал смотреть с осторожностью. Совершенно неожиданно даже в расслабленной позе Ильи его нога напряглась, стала каменной.

— Не вижу татуировок на своих ногах, — ответил преподаватель и медленно отложил этюдник на парту.

— Тогда на спине только, — легко сдался Серый и начал было уводить руку. Но Добрынин поймал его раньше. Их пальцы соприкоснулись, кисти сложились в одном захвате. И чувствовалось, что если в этот момент богатырь сам не захочет отпустить, то легко вывернет запястье. А потому расслабленная от греха подальше Серегина ладонь оказалась внизу живота сбоку — там, где оставался след после операции на аппендиксе.

— Парную можно сделать тут. Закрыть шрам.

Илья смотрел на Зайцева, как на обнаженного. Тот же внимательный, пронзительный, шальной взгляд человека, нашедшего совпадения между рисунками в неприличных валентинках и реальным телом, точно так же сейчас сравнивал слова Сереги с его действиями. Что он говорил? «Я не глиномес!», «Мужские сердца — не интересуют». Что творил? Откровенно жался бедром в нечаянном контакте, клал руку выше колена... Добрыню можно было понять — он, человек мягкий и терпеливый, был готов простить Зайцеву, упрямому мальцу, эти глупости, но всем видом показывал, что игр и недомолвок подобного характера не потерпит. Такие провокации были выше, чем самые доверительные отношения между студентом и преподавателем. Но Серега непробиваемо глупо улыбался и приводил руку в движение вновь, избавляя от крепкого захвата богатыря.

— Зачем закрывать? Шрамы украшают мужчин, — подал твердый и уверенный голос Серый, а пальцами ушел вниз. Здесь была бы паховая впадина, прямо под рукой, если бы не одежда — и Добрынин словно ощетинился, вновь превратился в железную статую. Но Зайцев тут же соскользнул на бедро, а его преподаватель смог расслабиться. — Я бы сделал такой переход, если тут делать тату, на шраме. Можно было бы... стечь вниз... сюда. У меня такое есть. Давайте покажу? — примирительно улыбнулся Серега и сполз с парты, теперь на нее только облокачиваясь. Он задрал борцовку, зажав ее подбородком и оголив нервно подрагивающий живот, рукой оттянул джинсы, спустив их непозволительно низко. И, действительно, в месте, где у Добрынина был аппендицит, у Сереги красовалась небольшая птица. Она сидела на ветке, отростки которой уходили на паховую впадину, после ниже, перевивались с другими ветвями и вплетались в тату на бедре. — Можете потрогать. Тут я сам рисовал, — безапелляционно скомандовал Серега и, резко схватив руку Ильи Александровича, положил ее себе на бок.

Добрынин глубоко вздохнул и прикрыл глаза. Он все еще не убил Зайцева, но на лице читался неясный надлом, и стена терпения дрожала. Дрожали и горячие пальцы, одними подушечками касающиеся бархатной молодой кожи.

Наконец они стояли лицом к лицу, соприкоснулись, соединились в одно.

Илья не мог заставить себя смотреть. Он понимал, что если сейчас поднимет веки, то вряд ли сможет увидеть в Сереге студента, который хвастается своей работой. Это будет просто очень привлекательный молодой человек, позволяющий, требующий себя трогать. Который достоин похвалы — но похвалы, которую Добрынин был сейчас морально в состоянии подать только под соусом откровенного флирта. А Серега улыбался, скалился, и бесы играли в светлых глазах. Он уже не мог остановить это, но на ангельском личике едва ли можно было увидеть коварство и желание.

— Вам неприятно меня трогать? Извините, я просто показаться хотел...

— Приятно, — ответил Добрынин спокойным тоном. Посмотрел на Серегу. И в следующий же миг обеими руками схватил за грудки и рванул на себя. Они едва не столкнулись носами, а бедрами Серега въехал аккурат между колен Добрыни. Если тому придвинуться к краю — коснулись бы так, как уж точно нельзя. Серый перепугался и вытаращился на Илью Александровича уже с опаской. — Ответь мне прямо, Зайцев. Чего тебе от меня надо? Понимания или одобрения? Зачем ты в это лезешь?

— А есть только два варианта? — неуместно захихикал Серега, стискивая кулаки, в которых сейчас была зажата его борцовка. — Если так, то я выбираю «или».

Серега не мог остановить это. Эмоция была похожа на поезд, сошедший с рельсов — и никуда не деться. Зайцев покрывался румянцем, дышать стало тяжело, и слюна как-то ошалело копилась за щеками. Оставалось только сглатывать. Но Серега был далеко не безобиден. И в Добрынина полетело то, чем он решил пришпилить студента — логика и прямолинейность.

— А вы зачем меня пригласили сегодня сюда? Зачем прижимались в трамвае, а? Не проще было отстраниться? Ну, я знаю, что нельзя. Но все же, если вы не хотите... — голос Сереги снизился до хриплого шепота. — Меня не хотите.

— Пригласил затем, зачем пригласил. И за ответами... — Добрынин вздохнул. Его кольнуло это напоминание — действительно, в одних и тех же ситуациях с ним самим было не все так гладко. Но разница состояла в том, что Зайцева это все забавляло. А Илья метался между желанием и правилом. Между возможностью и ответственностью. И это отсутствие выхода, слабость перед самоуверенным юнцом — ранила. Сила ушла из богатырских рук. — Скажи, я тебя обидел, Сергей?.. Ты меня высмеять хочешь? Зачем? Для шантажа не сойдет — оценку я тебе и так поставлю за хорошую работу... Или потому что ненавидишь геев? Ну? Хорошая шутка с глиномесами выйдет? Если одно с другим сложить. Дружкам твоим на потеху...

— Я... — Серого сказанное задело в ответ. Действительно, а ведь все так и было. Все именно так и начиналось. Отвратительно и пошло. Поверхностно, глупо и грязно. Серый просто привык к тому, что подобное считается весельем, вызывает восхищение среди его компании, поднимает его на уровень выше. Но теперь он точно знал, что спор давно проигран. На лице студента отразилась буря эмоций от сожаления до вызова. — Простите меня, что так вышло... Я тупой... Я тупой и хочу поцеловать вас. Я могу? — и Серега приблизился. Теперь он держал в тисках кулаков одежду Ильи Александровича. — Или вы с красивыми, но глупыми, не целуетесь? — прошептал Серый уже в бороду Добрынина. Он вдруг подумал, что никогда не целовал таких мужчин и было бы интересно попробовать. — Я, знаете, не только красивый, но еще хорошо целуюсь...

Добрынин молчал. Он и не дышал почти, и пытался понять, что произошло. Под запястьями Сереги взволнованно колотилось его сердце. А под кулаками Добрынина — Серегино... На печи запищал таймер, обозначив конец сушки. И еще что-то.

Губы Зайцева маняще дрогнули, и Илья не смог отказаться — прижался, сразу же подключил язык. Тронул, раскрыл, пригласил в свой рот... В душной мастерской вмиг стало жарко, как в Аду. Пальцами одной руки Добрынин впился в мясо на голых ребрах, второй — в ежик темных волос на затылке. Потом и дальше пошел: на сильную шею, на спину под майку, на крепкий зад — и мял так, словно Серега — кусок глины. А последний поддавался, подставлялся — он оказался невообразимо пластичен и гибок. Жался к Добрынину так, словно тот был единственным спасением от жары и тоски, словно Серый тоже познал долговременное одиночество и глухую боль пустоты. Дрожал, словно боялся и на самом деле до этого момента просто изображал храброго и уверенного в себе шалопая. А на деле оказался трепетным и чувственным. Ведь именно так он вздыхал в губы Добрынина, отстраняясь, чтобы перевести дух. И тут же яростно впивался вновь, боясь потерять установленную связь. Крепко и душно жался Серега к мужчине, жадно ластился, забирал, требовал внимания и ни на секунду не выпускал из рук его одежды. В какой-то момент Зайцев в поцелуй засмеялся. Ему было щекотно от бороды, и по лицу завтра точно — он знал это — пойдет раздражение. Но Добрынин выпил его смех и прижал к себе крепче, и поцеловал крепче — взасос, до боли. А после этого оторвался и, вновь поглаживая по голове, шепнул на ухо:

— Ты и правда глупый. И правда целуешься хорошо...

Зайцева обдало горячим дыханием. Илья прикусил его мочку уха, потом кожу на шее. А потом — встал вдруг в полный рост и подхватил Зайцева под бедра, поднял, будто тот ничего не весил, и усадил на свое место — только ближе к себе, ближе. Богатырь прижался к Сереге живот к животу, умостился между его бедер — а затем одна горячая, напряженная ладонь упала на колено, огладила бедро вверх и вниз. Добрынин снова смотрел прямо в глаза. Он почти достал пах, но пошел на попятную, чтобы потом сделать еще один заход. Просто Илья был немного мстительным. Ему казалось несправедливым, что красивый Серега один имеет на него такое влияние.

— Чего ты еще хочешь, Зайцев? Хочешь еще целоваться?.. А хочешь, покажу, что хорошо умею делать я? — пророкотал Добрынин и обхватил рукой стройное бедро издевательски близко к месту схождения швов на джинсах. Серый заскулил и заерзал в нервном жесте.

— Хочу... — звучало умоляюще, что показалось бы Сереге в здравом уме диким. Но сейчас было вполне уместно. Добрыня вдруг ощутил, как прохладные с переживания пальцы студента забрались ему на живот. Но то была только одна рука. Другой Серега крепко закрывал свое причинное место. — Хочу, чтобы ты уже сделал что-нибудь, иначе я сойду с ума.

— А знаешь, почему так? Потому что ты носишь узкие джинсы... — Добрынин улыбнулся, а потом мягко отстранил обе руки Зайцева (от паха — чтобы не мешала, от себя — чтобы не отвлекала) и расстегнул модный ряд пуговиц на ширинке. Сереге пришлось привстать, чтобы слегка спустить штаны, но едва он успел сделать новый вдох и выдох после этого, как оказался уже в горячей ладони Ильи, увлеченный в новый влажный поцелуй.

Добрынин сперва был томным, медленным. Ему хотелось насладиться первыми нотами сексуальной близости, ощутить пульс крови и нервное напряжение в силуэте правильного, ровного, красивого и уже совершенно твердого члена. Но после он ткнулся кончиком языка к языку Сереги, забрал его кольцом и потер у самой головки, растирая по ней естественную смазку и постепенно расширяя амплитуду движений. Молодое тело тут же отозвалось, ярко реагируя на все и сразу: Серега подавался вперед, чуть ли не терся развязно о богатыря, но поцелуй забирал много его внимания. Зайцев не мог разорваться. Он то отвечал, нагло хозяйничая в чужом рте и изучая его, то вдруг начинал скулить от накативших эмоций и чувств, неуместно дергая тазом и сбивая ритм движений Ильи Александровича. В конце концов Серега просто не справился с тем, какую кашу с ним заварили, и застонал, безвозвратно разрывая поцелуй. И уткнулся лицом в грудь преподавателя, прячась от себя самого. Руки Добрыни были опытными, правильными... Настоящими руками творца. Как оказалось, в сексе это играло большую роль, и Серега готов был отдать душу просто за то, чтобы навсегда отпечатать это ощущение: сильные, горячие, большие и шершавые руки на его коже. Замыкающие его, стесняющие и руководящие. Это было чем-то неземным, такого Серега точно никогда еще не чувствовал.

— Не могу, сейчас умру... — захныкал в плечо Добрыне Серый, а по его телу словно пошел ток, что резко напряг мышцы пресса и заставил Зайцева непроизвольно подтянуть бедра. — А если ты гей и скорострел, это очень плохо, да?..

— Тш... — Илья поцеловал Серегу в макушку. Теперь он опустил вторую руку, забираясь ей глубже под одежду — обнял пальцами яички, ласково сжал и немного оттянул вниз. И как будто бы часть напряжения этим забрал. — Так будет немного легче, — шепнул он, выдыхая горячий воздух на бритую голову — а умелые пальцы тем временем сконцентрировались на самом кончике. Большим Илья потирал уздечку, время от времени поднимаясь к сочащейся щелке уретры, и тем самым наращивал, наращивал возбуждение, но не выпускал его. А если Серега напрягался слишком сильно — то Добрынин и вовсе отпускал, переключая внимание на поцелуи или забираясь пальцами под борцовку, чтобы погладить соски. И тогда Зайцев искренне задыхался, трепетал и еще больше покрывался милыми красными пятнами румянца. В какой-то момент он просто не мог больше сидеть и откинулся назад, упираясь ладонями в парту и широко раздвигая бедра. Каждый раз, когда его пробивало возбуждение как-то особенно сильно, Серый сводил на переносице темные брови или вообще запрокидывал голову назад, во всей красе показывая фактуру шеи, кадык и выпирающие ключицы. Но когда он возвращал свой взгляд, то тут же опускал его на руки Добрынина, бесстыдно наблюдая за ним и протягивая какую-нибудь неуместную фразочку масляным голосом. А Добрынин смотрел, глотал слюну, думая о том, как было бы сладко, если бы только можно было взять Серегу — и продолжал легкую и страстную пляску рук.

Но оставаться дающим наслаждение вскоре стало невыносимо. Илья отвлекся на мгновение, чтобы расстегнуть брюки, обнажая собственную эрекцию. Теперь правой рукой он дрочил Сереге, а левой — себе и делал это быстро, жестко, с давлением, жмурясь и шумно дыша.

— Задери майку... — потребовал Добрынин и, быстро сплюнув на ладонь, сделал так, чтобы выжать из Зайцева оргазм можно было совсем быстро. Он не отпускал зрительный контакт, пока Серега смотрел — потому что хотел, чтобы тот понял: Илья собирался потом тоже кончить на него, запачкать, пометить своим семенем. Хотел, чтобы Серега предвкушал это. Но тот ничего уже не мог предвкушать, ибо был уже давно втянут в омут собственных ощущений. И только приказ заставил его среагировать, двинуться и задрать майку, зацепив край зубами, чтобы она не сползла обратно и не скрыла живот. Тогда он и поднял последний раз взгляд и уперся в глаза Добрынина. Зайцев вдруг сдавленно застонал на выдохе. Глаза закатились, веки задрожали, тело смяло в истоме, и Серега излился. Стонал, дергался, крепко стискивал пальцами край парты, а зубами — ткань борцовки он ровно до того момента, пока не вышла из его тела последняя капля сока. А дальше — гулкое хриплое дыхание, томное мычание в попытках что-то сказать и выплюнуть проклятую майку. Илья вторил, видя его. Оставив Серегу, он сжал правой ладонью уже себя, согнувшись над распростертым юным телом, и в одночасье потонул в этом переживании, примешивая к расплескавшемуся на животе семени собственное. Впервые за долгое время Добрынин получил оргазм такой силы, что хотелось упасть. Но он держался, сохраняя последние минуты угасающего возбуждения в трепетной близости. Гладил подрагивающие сильные ноги Зайцева, любуясь им. Тот тянулся к Добрынину, утыкался острым носом и шумно втягивал им воздух.

Отошел Серега нескоро. Он долго не мог двигаться вообще. А после — долго не хотел выпускать из захвата ног Илью Александровича. Самым последним аргументом стало то, что, набрав на палец сперму, он попробовал ее, хитро поглядывая в сторону преподавателя.

— Сергей... — начал Илья таким тоном, будто собирался сделать выговор, но только рассмеялся. На самом деле жест Сереги показался ему забавным и чувственным. — Я тебя сейчас вытру, — и отошел, по пути заправляясь, к своему рюкзаку, где нашлись влажные салфетки. Заботливо очистив живот Зайцева, Добрынин опустил на место борцовку. Илья Александрович выглядел счастливым, но взгляд его был одновременно расстроенным. — Прости... Нужно вытащить керамику из печи, а потом покинуть место преступления. Уже восемь, сюда может зайти охранник, проверить...

— Ну да, — отозвался Серега, почти физически ощущая, как рассыпается иллюзия и его задевает осколками. Зайцев поднялся и начал собираться. — Ну, правда, мы не все решили с татуировкой. Потом встретимся? — с надеждой поинтересовался студент.

— Да... Встретимся... — Добрынин отвел взгляд. Хрустнул суставом на руке, огладил бороду. — Ладно, ты беги, — улыбнулся он. — А я тут еще доработаю.

Серега распрощался. Уходил он опустошенным и потерянным. Но, что абсолютно точно, безнадежно влюбленным.