токсичный

Я не отвечаю ему, потому что не знаю, что сказать. Он не заслуживает моего уважения, и я слишком устала, чтобы выражать свои чувства и желания. Поэтому я закрываю глаза и притворяюсь спящей, пока он не уходит.

Мне понадобилось некоторое время, чтобы осознать, что я нахожусь не в настоящей больнице, а в просторной спальне, вероятно, в доме Грэйсина.

В течение следующих нескольких часов за мной присматривают врач и женщина, должно быть, медсестра. Однако большую часть времени я провожу в одиночестве, а ночью, когда никто не видит, даю волю слезам. Они текут по моим щекам, и я дрожу так сильно, что меня охватывает чувство оцепенения. Я не могу сдержать эмоций. Мне казалось, что я выплакала все свои слезы на складе, но, оказалось, это не так.

Мне кажется, что я плачу целую вечность. Но мои силы кончаются, и тогда я обнаруживаю, что просто пялюсь в стену, чувствуя безмерную усталость и опустошение. Это состояние даже хуже оцепенения, которое я ощущала, когда Вик заставлял меня подчиняться, а затем игнорировал, словно ничтожество. Беременность стала единственным светлым моментом в моей жизни за последние три года. И вот ребенка не стало.

- Детка, - доносится голос из темноты, но я настолько измотана, что не могу найти в себе силы пошевелиться.
Я знаю, что это слово всего лишь вопрос, а не ласковое обращение.

- Ты была беременна? - спрашивает он.

- Похоже на то, - отвечаю я с унынием. - Но теперь это не так важно, потому что я уже не беременна.

- Это был мой ребенок, - не спрашивает, а утверждает он, как будто факт моей беременности для него что-то жизненно важное и неоспоримое.

Это действительно был его ребенок, но я не хочу говорить об этом с Грэйсином.

- Возможно, - коротко отвечаю я.

- Это был мой ребенок! - повторяет он с большей настойчивостью, и я слышу скрип стула. Я напрягаюсь, ожидая его дальнейших шагов, но Грэйсин лишь пододвигает стул к моей кровати.

- Как?

Он хочет знать, как я потеряла ребенка? Мне тяжело понять, что именно им движет - любопытство или злость, но я не только не могу говорить об этом сейчас, но, вероятно, не смогу никогда.

- Я не хочу об этом говорить, - я крепко сжимаю тонкое постельное белье и делаю паузу, чтобы справиться с дрожью в голосе. - Разве это так важно?

Он вздыхает, и этот звук словно ласкает мою кожу. Я почти могу почувствовать его дыхание на своем теле.

- Думаю, нет.

Почему-то его слова вызывают у меня слезы, но я изо всех сил стараюсь не расплакаться и быстро моргаю.

Я почти задыхаюсь от переполняющих меня вопросов. Но причины, по которым Грэйсин так поступил, больше не имеют значения. В сравнении с тем, что произошло сегодня, все эти проблемы кажутся мне детскими и незначительными. Возможно, однажды я потребую от него объяснений, но сейчас я просто отворачиваюсь, не желая продолжать разговор. К счастью, он не настаивает на своем, и вскоре я засыпаю. Когда я открываю глаза, за окном уже темно, и в комнате кроме меня никого нет. Я долго смотрю на свет фонаря, льющийся из окна, а затем слышу стук в дверь. В комнату входит молодая женщина в форме. Наверняка она тоже медсестра, но я не задаю ей вопросов о том, откуда она знает Грэйсина или как оказалась в этой комнате. Я не хочу знать.

- Здравствуйте, - говорит она мягким успокаивающим голосом.

Я испытываю непреодолимое желание оказаться в ее объятиях и почувствовать тепло другого человека. В этот миг мне более всего хочется, чтобы кто-то меня обнял. Но вместо этого я опускаю ноги с кровати.

- Вы не могли бы помочь мне дойти до туалета? - спрашиваю я холодным тоном.

Она согласно кивает, ловко помогает разобраться с проводами и, взяв меня за руку, ведет к двери, расположенной слева. Ванная комната поражает своей роскошью. Я сразу же обращаю внимание на гранитную столешницу, дорогую плитку и душевую кабину, встроенную в стену, с дюжиной насадок для душа.

Закончив, я медленно встаю с унитаза и прошу медсестру помочь мне раздеться.

- Вам еще нужна помощь?

- Благодарю, дальше я сама, - отвечаю я, но затем смягчаю свой резкий ответ легкой улыбкой. - Но все равно спасибо.

Слегка поморщившись, я присаживаюсь на скамейку в душе, ощущая, как боль пронзает все мое тело. Доктор Хавершем перевязал мои бедра и икры марлей и чем-то вроде водонепроницаемой пленки. Медсестра сказала, что их недавно сменили, и я могу принять душ, если это не займет много времени. Я не хочу представлять, как сейчас выглядит моя кожа, но при беглом осмотре замечаю, что из ран из-под повязок все еще сочится кровь. Она смешивается с водой и стекает вниз, однако я не могу найти в себе сил даже на растерянность, потому что в моей душе осталось лишь постоянное чувство горя.

Я не знаю, сколько времени сижу под душем, но мне кажется, что за это время с меня стекает вся кровь и, возможно, мне придется сменить повязки на ногах. Толстые стеклянные стенки запотевают сверху донизу, а моя кожа покрывается морщинами. Однако сколько бы я ни сидела под водой, мне все равно кажется, что я никогда не смогу полностью очиститься.

Именно Грэйсин решает, что я слишком долго принимаю душ, и забирает меня оттуда. Он просто появляется по ту сторону стекла, протягивает руку, чтобы выключить воду, а затем дает мне полотенце. От его даже мимолетного прикосновения к моей руке по моей коже пробегают мурашки. Я ожидаю, что он отвернется, пока я буду оборачиваться в полотенце и выходить из душа, но он этого не делает.

- Как ты себя чувствуешь? - спрашивает он, и меня раздражает, что в его голосе нет никаких эмоций.

Куда же делся тот расчетливый, коварный и кокетливый мужчина, которого я знала? Его отсутствие только подтверждает мои мысли, что все произошедшее было лишь игрой, а я как наивная идиотка попалась на эту уловку.

Думаю, это замечательно, что я больше не веду себя как идиотка.

- Что ж, это справедливо, - говорит он, когда я смотрю на него немигающим взглядом и не отвечаю на заданный вопрос. - Могу ли я сделать что-то, чтобы тебе было здесь удобнее?

- Ты можешь сообщить мне, когда я смогу уйти.

Нет смысла ходить вокруг да около. Я не для того провела два месяца в бегах, чтобы он нашел меня. После того, что он сделал, единственное, чего я хочу, - это оказаться от него как можно дальше. Возможно, правительство рассматривает новые заявки на получение разрешения на проживание на Международной космической станции или на какой-нибудь более отдаленной планете.

- Сейчас тебе небезопасно уходить отсюда, - говорит он, и хотя выражение его лица остается неизменным, на мгновение Грэйсин сжимает губы.

- И что это значит? - осторожно спрашиваю я, опускаясь на кровать и позволяя ему укутать меня одеялом.

Он отводит взгляд, и я подавляю желание силой заставить его посмотреть на меня.

- Это значит, что ты будешь находиться здесь до тех пор, пока не станет безопасно.

- Где это «здесь»?

- У меня дома.

Я откидываюсь на подушку, не веря своим ушам. Конечно, я предполагала, что нахожусь в его доме, но не думала, что это окажется правдой. Я вспоминаю ванную комнату, которая стоит целое состояние, и эта ванная комната не вяжется у меня в голове с мужчиной, с которым я познакомилась в Блэкторне.

Его вопросы вызывают у меня головную боль, и он видит это на моем лице, потому сам закрывает шторы и приглушает освещение, не дожидаясь моей просьбы.

- Отдохни немного, мы можем поговорить об этом позже.

- Я не хочу ужинать, - кричу я женщине, пришедшей пригласить меня вниз. - Я хочу уйти! Прямо сейчас!

Мой властный тон не производит на нее особого впечатления. Несмотря на то, что ее рост не превышает пяти футов, она сдержанно реагирует на мою грубость, а выражение ее лица постепенно становится более мрачным.
- Мистер Кингсли хотел, чтобы вы присоединились к нему за ужином ровно в шесть часов.

Вероятно, она подразумевает, что опоздание станет смертным грехом.

Когда женщина уходит, я возвращаюсь в кровать, крича ругательства, которые не осмеливаюсь произнести в лицо тирану. Прошло уже три недели, а я так и не покинула этой комнаты. Поначалу я чувствовала себя слишком подавленной, эмоционально и физически истощенной, чтобы заниматься чем-то, кроме самого необходимого: спать, есть, принимать душ - и так по кругу. Спустя семь дней после моего прибытия в этот дом, заботливый доктор решил, что я достаточно оправилась от болезни. Тогда я решила, что настало время для беседы, которую мы с Грэйсином намеревались провести, или же для моего отъезда.

Как же я ошибалась!

Как только доктор ушел, я приняла душ, надела одежду, которую мне предоставили, и уже собиралась уходить, но дверь оказалась заперта. Кажется, дверь оставалась запертой все три недели, а открывалась только женщиной, приносившей еду. Я знала лишь ее имя - Мари. Все это время она ни разу не ответила на мои вопросы, а только отдавала приказы.

Кажется, Грэйсин осведомлен о моем физическом и психологическом состоянии, но не приходит навестить меня. Хотя я не хочу его видеть, пусть он катится ко всем чертям. Ему придется умереть от голода, прежде чем Мари получит ответ, что я с радостью присоединюсь к нему за ужином.

Часы бьют четыре, затем пять, потом шесть, и с каждым ударом секундной стрелки мое беспокойство только нарастает. Телевизор, который он поставил в моей комнате, ненадолго отвлекает меня от тревожных мыслей, но потом я снова смотрю на часы. Проходит еще десять минут, затем двадцать, и наконец, в половине первого, замок на моей двери щелкает. Однако, вопреки моим ожиданиям, за ней оказывается не Мари, а Грэйсин.

- Я думаю, что единственная причина, по которой ты отказалась от ужина, - это то, что ты все еще слишком расстроена, чтобы спускаться, - говорит он, прислонившись к двери. - Жаль, что ты ничего не сказала, я бы поднялся раньше, мышонок.

Напоминание о тюрьме и о том, что там произошло между нами, - это уже слишком.

- Не называй меня так! - восклицаю я, вскакивая на ноги. - Я чувствую себя хорошо, доктор сказал, что ожоги зажили. Тебе больше не нужно держать меня здесь взаперти!

Он смотрит на меня с таким выражением лица, будто не до конца понимает ход моих мыслей, но изо всех сил старается разобраться. Мне это не нравится, и я хочу, чтобы он перестал так пристально меня разглядывать.

- Если я поужинаю с тобой, ты разрешишь мне уйти?

- Если ты придешь, то я подумаю над этим вопросом, - отвечает он.

Я обвожу взглядом комнату, ощущая, как мне ненавистны эти четыре стены, и осознаю, что его ответ - это все, чего я могу добиться. Мы оба понимаем, что он заключает сделки лишь для того, чтобы добиться желаемого и сразу же отказаться от них. Однако у меня нет другого выбора, и я смогу хотя бы спуститься вниз на своих условиях.

Грэйсин жестом приглашает меня выйти в коридор, и в глубине души я испытываю страх перед тем, что мне предстоит увидеть. Я неуверенно переступаю порог, и от удивления у меня едва не открывается рот. По обеим сторонам идеально продуманного коридора располагаются десятки дверей - это не дом, а гребанный особняк.

Тогда возникает вопрос: как человек, который может позволить себе купить такой роскошный особняк, оказался в тюрьме? Вспоминая Сэла, я вздрагиваю и понимаю, что, возможно, не хочу знать ответ на этот вопрос. Мне просто необходимо как можно скорее покинуть это место.

Когда Грэйсин кладет руку мне на плечо, я непроизвольно отшатываюсь. После той ночи с Дэнни и его компанией прикосновения даются мне с трудом. Возможно, Грэйсин понимает это, потому что больше не пытается прикоснуться ко мне.

- Сюда, - просто говорит он, когда нам нужно повернуть за угол или пройти через очередной дверной проем.

Я растираю место на руке, где она соприкасалась с его ладонью, и стараюсь не думать о том, к каким еще местам на моем теле прикасались его руки. Он ведет меня в уютную столовую с видом на сад, тот поражает разнообразием красок. Это так не похоже на холодные и серые оттенки Мичигана. Удивительно, как можно не замечать, что сильно скучаешь по чему-то, пока не осознаешь, что больше этого не увидишь. Никогда бы не подумала, что буду скучать по снегу, но сейчас мне его очень не хватает.

Грэйсин без лишних слов предлагает мне сесть за стол, а Мари с легкой тенью недовольства на лице расставляет передо мной тарелки с едой.

- Что-нибудь еще, мистер Кингсли? - спрашивает она Грэйсина.

- Благодарю, это все. Пожалуйста, позаботьтесь о том, чтобы нас не беспокоили.

После нескольких недель больничной пищи я наслаждаюсь этим разнообразием блюд и не могу сдержать аппетит. Я стараюсь не разговаривать с Грэйсином, набивая рот стейком и салатом, однако его это не беспокоит. Он не ест, а просто наблюдает за мной с любопытством на лице.

- Почему ты им ничего не сказала? - интересуется он, когда я наконец доедаю свою порцию.

Я протягиваю руку за добавкой, но все мое внимание забирает мужчина, сидящий напротив меня. Возможно, стиль его одежды изменился, но атмосфера жестокости осталась прежней. Он - олицетворение насилия, скрытое под привлекательной оболочкой. Опасность, рожденная для того, чтобы сиять. Только вместо тюремной робы на нем надет костюм от Армани, а на руке - часы Ролекс. Деньги - это не только власть, но и опасное оружие в руках этого человека.

- Они бы только быстрее расправились со мной, - говорю я ему, откусывая кусочек еще одного стейка.

- Некоторые люди хотели бы умереть быстрее, - говорит он.

- Некоторые люди еще и очень трусливы!

- Думаю, мы оба понимаем, что ты не робкого десятка, - с усмешкой говорит он, чем немало меня удивляет.

- Ты собираешься рассказать мне, кто они такие? Я считаю, что ты должен мне хотя бы это.

Он откидывается на спинку стула, расставляет ноги и кладет руки на бедра. В этой позе он и правда похож на короля.

- Тебе рискованно знать больше, чем ты уже знаешь.

Но вот веревка, кровь и мой убитый ребенок могли бы сказать совсем иное.

- Я бы выбрала быть в курсе того, во что ввязалась, а не оставаться в неведении. Я думаю, самое время ради разнообразия попытаться поговорить откровенно.