Глава 1. «На районе я - закон»
Небо с утра было серым, будто кто-то накурил облака и забыл проветрить. Мелкий дождик ссал на кепку, капал по капюшону и стекал за шиворот. Даня стоял у угла школы, курил «Винстон» и следил за потоком людей. Одиннадцатый класс — это тебе не шутки. Тут ты либо кто-то, либо никто. Кашин был «кто-то». Точнее — тот самый.
Кашина тут знают все. Учителя стараются не смотреть в глаза, охранник зовёт «Данила Владимирович», пацаны из младших классов шепчут «Нил идёт». Ну да, Нил — его погоняло. Когда-то кто-то ляпнул, что он такой холодный, как река, и такой же непредсказуемый. Прилипло.
Нил — вершина этой школы. Кто-то срался с девками, кто-то зубрил для ЕГЭ, а он правил. С ним всегда шёл его блатной состав:
– Кузьма Гридин — кучерявый гений тупых подколов. Может ржать даже с размазанной кровью по губе.
– Юра Хованский — шепелявый, но с кулаками как у бульдога. Когда орёт, слюна летит, но пацаны слушают.
– Юлик Онешко — бородатый красавчик, с модной стрижкой и голосом, как у диктора. Местные бабы вешаются.
Они вчетвером как три клыка одного волка, и рыжий — тот волк. Парни курят, пьют «Гараж» по утрам и держат этажи, как зоны. Кто косячит — получает.
И вот однажды утром, когда Данила по привычке отпинывал с дороги семиклашку, Нил его впервые и увидел. Этого странного... Руслана.
Он шёл, опустив глаза, в наушниках, весь чёрный, как могила на Пасху. Подводка под глазами, ногти чёрные, на куртке — какие-то булавки. Эмо. Урод. Странный. Тихий. Слишком тихий. Глаза — пустые, как у кошки, которую не кормили месяц. Он прошёл мимо, не заметив Нила. Или сделал вид, что не заметил.
И Даня — он среагировал, как всегда.
— Э, слышь, труп ходячий, чё такой грустный? Хоронят уже? — рявкнул тот, схватив его за рюкзак. Он чуть не споткнулся, но даже не глянул на рыжеволосого.
— Отвали, — тихо сказал он.
Ты когда-нибудь чувствовал, как внутри тебя взрывается ядро? Не злость. Даже не гнев. Что-то другое. Странное. Как будто кто-то сжал тебе сердце и прошептал: «Вот он».
Кашин ударил его в живот. Не сильно, но чтоб почувствовал. Он скрючился, но не заплакал. Не сдался. Только прошипел:
— Мерзкий ты.
Даня хотел плюнуть. Уйти. Рассмеяться. Но не смог. Глянул ему в лицо, и стало не по себе. Там не было страха. Было что-то... похожее на интерес. Как будто он ждал этого.
И тут Нил понял: всё, что было до этого — понты. Всё, что будет дальше — будет про него.
Руслана.
***
После той первой встречи с Русланом, рыжий как будто стал... не собой. Всё шло, как обычно: стёкла в туалете в пацанском выносили, кто-то из восьмых классов за базар не ответил — Нил его по расписанию у гардероба об стену приложил. Кузьма угорал, Юра шепеляво орал: «Ты будешь извиняцца, мразь?!», а Юлик снимал на мобилу для сториса в закрытую телегу. Рутина.
Но внутри у Данилы уже бурлило что-то другое.
Он начинал ловить себя на том, что ищет его в толпе. Эти его черные патлы, мятая рубашка с цепями, ботинки как у кладбищенского сторожа. Он не ходил — он как будто скользил. Постоянно один. Ни с кем не базарил, с физруком не здоровался. Учителя его, походу, побаивались. Типа тихий псих. Такой, который однажды принесёт в школу дробовик и скажет: «Всё, хватит».
Нил не боялся его. Но он трогал что-то внутри, чего тот не знал в себе. Как будто чернила в стакан капнули — и всё мутное стало.
В одну из перемен Кашин опять его поймал.
На заднем дворе, где старые турники ржавеют, и забор в одном месте сломан. Там они с пацанами раньше курили, теперь редко ходили. А он стоял, курил тонкую сигарету, будто не знал, что это Дани территория.
— Ты совсем охренел, клоун? — спросил Кашин, вставая рядом. — Это место моё.
Он глянул спокойно.
— Я не знал, что ты территорию метишь. Можно пописать где-нибудь? Чтобы все знали, что Нил тут живёт.
— Повтори, — прошипел рыжий.
Он повторил. С тем же выражением лица. Без страха. И Нил ударил его. Сначала в грудь. Потом схватил за ворот и припечатал к сетке. А он... улыбнулся.
— Тебе нравится трогать меня, да? — сказал он почти шепотом.
Кашина переклинило.
Он хотел разорвать его. Хотел втащить по зубам, размазать по этой ржавой решётке. Но почему-то не смог. Грудь жгло. Как будто он его раскрыл. Как будто видел, что под всей Даниной брутальностью, под кроссами «Nike» и спортивной курткой с подкладом — мальчишка, который сам не знает, чего хочет.
Даня оттолкнул его.
— Увидишь меня — обходи, понял? — выдавил веснущастый. Голос дрожал.
Он кивнул.
— А если не обойду?
Кашин ушёл. Просто ушёл. Не побежал, не закричал — но внутри всё сотрясалось. Он не понимал, что происходит. Хотел убить — и одновременно держать его. Ударить — и коснуться.
В кого Нил влюбился, чёрт подери.
***
Следующие дни были серые и липкие, как плесень на подоконнике в старом сортире. Начался октябрь, и по утрам над школой висел туман — такой, что казалось, будто всё здание плавает в холодном молоке. Асфальт скрипел под подошвами, а воздух отдавал металлом. Ветер шуршал по куртке, но Даня всё равно носил осеннюю в расстёгнутом виде — под ней серый спортивный костюм, капюшон висел на плечах, как у монаха.
Сигареты не лезли. Даже «Винстон», которую он раньше курил на голодный желудок, теперь казалась горьки и пустым. Кузьма что-то вечно орал, крутил кудрявой башкой, смешил Хову с Юликом, а Нил... он будто выпал из реальности.
— Ты чё такой, Нил? — спросил Юлик, подкидывая монету. — На тебе лица нет, как будто не ты тому школьнику втащил.
— Отъебись, — буркнул Даня.
— Может, зацепим кого? Вон, восьмой «Б» опять блатуется. Один в подвале курит, другой с зажигалкой бегает.
Нил только молча кивнул. Побить кого-то — это звучало как идея. Только руки не чесались. Было не то. Не возбуждало.
В голове крутился он. Руслан.
Эта чёрная тень с мешками под глазами и цепочками на куртке. Он не появлялся уже три дня. И это бесило. Сильно. Даня пытался выкинуть из башки: «эмо, тварь, странный, никто», но вместо этого вспоминал, как он говорил: «Тебе нравится трогать меня, да?»
Не нравится.
Рыжему не может нравиться.
Ты никто, понял? Никто.
Но внутри — холод. Не злость. Холод, как зимой в подъезде, где пахнет кошачьей мочой и водкой.
В пятницу он пришёл.
Даня его сразу заметил — среди всей этой бегущей школоты. Он шёл медленно, в чёрной куртке, без капюшона, с растрёпанными волосами, и с такими глазами, будто всю ночь не спал. Губы сухие, в руках телефон, из которого долбила какая-то грустная англоязычная дичь.
Кашин стоял у курилки. Зажигал. Пальцы дрожали. Не от холода. Просто... от него.
Он прошёл мимо. Глянул. На секунду. И в этой секунде было всё. Он видел, что Нил смотрит. Что Даня следил. Что ждал. Он ничего не сказал. Просто скрылся за дверью школы.
После этого он курил до дрожи в пальцах. Даже Кузьма замолчал, посмотрел на меня странно.
— У тебя чё, крыша поехала, брат?
— Да пошёл ты.
Вечером Кашин не пошёл на вписку. Не отвечал на звонки. Просто сел у себя на районе на детской качеле, пил энергетик и смотрел в землю. В башке — только он. Не его лицо. Не его слова. А просто... он.
Что-то происходит, а он не знает, как с этим жить теперь.