Глава 36. Мёртвый час.
Я спал. И во сне, я видел своих родителей. Людей, за которыми почему-то очень соскучился в последнее время. Они тут были такими же как в действительности, ничем не отличались. Мама — в своей привычной серой накидке, сидела на нашем диване, и пила чай, паралельно читая какую-то историческую книжку. Папа — натянув на глаза очки, включил любимую передачу про собак, и принялся активно комментировать каждое действие кинологов.
Я же осторожно сел возле мамы, и через мгновение, положил голову ей на колени. От чего-то неожиданно защемило в груди.. То ли от воспоминаний о детстве, когда я мог часами так лежать, и чувствовать её теплую ладонь на своих волосах.. То ли от того, что в связи с последними событиями, мне так тревожно и неспокойно, что мамино тепло сейчас просто необходимо. В любом его проявлении.
Она нежно гладила меня по голове, и шептала что-то невнятное. Скорее всего, просто пыталась сосредоточиться на книге, как делала это в моём детстве.
А я лежал, и боролся с нарастающей паникой, буквально окутывающей меня изнутри. Я осознавал что сплю, и осознавал всё, что происходило до этого сна, а значит, спокойствию просто не было места.
—Обними меня!— произнёс я тихо. — Обними, пожалуйста.. Мне так не хватает твоей ласки.. — продолжаю шептать, чувствуя как ком приближается к горлу стремительно быстро. — Ты можешь меня просто обнять? Без слов! Обними меня!— я переворачиваюсь на спину, чтобы посмотреть на неё, но вместо мамы, замечаю Стефана.
—Обнять?— говорит он лукаво. — Ты хочешь этого?
Нет! Не хочу!
—Да. — вырывается у меня, и я с глазами полных слёз, пытаюсь отрицать. — Да! Да! Да! Хочу.
Да чёрт! Это же осознанный сон, тогда почему я несу бред, который не могу контролировать?!
—Обними меня. — почти кричу.
И он реально это делает. Наклоняется и обнимает меня — но слишком нежно, совсем не по-Стаффовски. Его ладони, терпкие и тёплые, обвивают мою спину и притягивают к себе. Я неконтролируемо прилипаю к его груди. Зарываюсь носом в удивительно пахнущую стиральным порошком футболку, и зажмуриваю глаза. А мои руки, горячие и цепкие, сами собой обхватывают его спину — так будто хотят припаять нас друг к другу навсегда.
—Я не хочу без тебя!— уверенно говорю, а затем разлепляю глаза, вжимаясь пальцами в его футболку. — То есть, я хотел сказать, что.. Я не хочу без тебя!
Что. Мать. Вашу. Происходит?!
Я не хочу это говорить. Я говорил совсем другое! Что за бред?
Вместо слов, Стафф встречается со мной взглядами, и касается носом моей раскалённой щеки.
—Я люблю тебя.. — шепчет он, и моё лицо ещё сильнее заливается краской. Я прям чувствую это. Щёки горят, внутри всё переворачивается. — Очень люблю..
Я хочу сказать «Это не правда, отстань от меня», но вместо этого, выдаю:
—Тогда поцелуй меня!
—Я люблю тебя... — бормочет он в мои губы, и слова вязнут между нами, как клятва, от которой не отказаться. Его руки держат моё дрожащее тело, не давая ему рассыпаться окончательно.
А затем — целует. Сначала нижнюю губу, осторожно, будто пробуя. Потом верхнюю, уже увереннее. Он закрывает глаза и полностью отдаётся моменту, а я чувствую, как мир сужается до точек соприкосновения наших тел. Но я знал что что-то не так.. Знал что это не реальность.. Однако уже начал терятся — потому что в его волосах не было привычного запаха дыма, а кожа под моими пальцами была неестественно гладкой, словно восковой.
Он поднимает меня, усаживает на свои колени, и его ладонь перемещается к моей шее — где твёрдый, неоспоримый захват, не оставляет места отступлению.
Сначала я не отвечаю на поцелуй. Просто смотрю в сантиметре от его лица, ошеломлённый тем, что не чувствую страха, а только эту оглушительную, обжигающую реальность происходящего. Хотя реальностью это быть не могло.
Потом закрываю глаза,всё ещё сопротивляясь внутри. Но когда его язык, влажный, с холодным привкусом мяты, настойчиво касается моих губ, а затем проникает глубже — я сдаюсь.
И целую его в ответ. Робко, а потом уже с тем же диким отчаянием, что и он. Но чем сильнее я целую, тем призрачнее он становится. Его губы теряют плотность, тело — вес, а комната за спиной расплывается и тает, унося с собой последнюю иллюзию этой жаркой, ненастоящей близости.
***
Резко открываю глаза и впиваюсь пальцами в грудь, прямо под сердце. Холодный пот стекает со лба на переносицу целой, солёной волной, заливая губы. Сердце колотится с такой бешеной частотой, будто я только что сбежал от собственной гибели.
Я пытаюсь вытолкнуть из головы этот сон,эти призрачные прикосновения, эти слова — но они возвращаются. Снова и снова, как навязчивый, неуловимый приговор.
Придя в себя и осознав, что я не в бреду, а в реальной, тёмной комнате, я первым делом услышал их. Шаги. Неприкрытые ночной тишиной, они звучали слишком громко и не к месту. Кто-то ходил под окном, явно не просто так. Я сжался под одеялом в комок, пытаясь и слушать, и в то же время заглушать этот всепоглощающий, животный страх.
Это был Стафф. Это он. Я чувствую. Я уверен.
Но откуда он знает, что я здесь? Откуда ему известно? Неужели, мы с дедом всё таки попались ему на глаза? Вот чёрт, надо было осторожнее идти, и по сторонам хотя бы оглядываться.. Вот я идиотина! Твою за ногу! Всё. Это точно он. Он нашёл меня. Он ждёт меня под окном.
Я не пойду.. Я не встану.. Я не выйду из этой чёртовой комнаты никогда в жизни! Он не достанет меня, нет. Никогда. Никогда не бывать этому!
Тело затряслось с новой силой — судорожно, и неконтролируемо, так будто по нему пустили ток. Глаза, широко раскрытые от ужаса, дико метались по комнате, выхватывая из темноты лишь смутные очертания, и вновь возвращались к окну. Мне отчаянно нужно было понять, который час, найти хоть какую-то точку опоры в этом кошмаре.
За стеклом царила кромешная, густая темень. Не просто ночь — а поглощающая, абсолютная чернота. Такая, какая бывает только под утро, в тот самый мёртвый час, когда кажется, что мир замер и больше никогда не проснётся. Три часа ночи. Должно быть, три...
—Да сукины вы дети!— кто-то ругается за окном, и я выгибаю бровь, быстро поднимаясь на локти. — Да кто ж вас чертей породил, раз вы обсираете мне весь участок?
—Дед?— про себя проговорил я, будто пытаясь распознать его голос. — Дед Федь, это вы что-ли?— говорю громче, и убирая одеяло в сторону, поднимаюсь с дивана.
—Гулящие псины! Чтоб вы.. Провалились!— он либо не услышал, либо проигнорировал.
Я, сгорбившись в три погибели, поплелся к окну. Каждый шаг отдавался в тишине громоподобным стуком, хотя я ступал на цыпочках. А вдруг это не дед? Кто его знает, на что способен этот Стафф? Может, у него голос менять получается, как у того волка из сказки. «Ваша мама пришла, молока принесла...» Так и он. Может стоять там, под окном, и таким же сладким, поддельным голосом выманивать: «Матвей, это я, Фёдор Васильевич, не бойся меня!»
Я замер в двух шагах от подоконника, прислушиваясь к стуку собственного сердца. Оно колотилось так, что, казалось, его слышно на улице.
—Дед?— я прошептал, касаясь подоконника влажными пальцами. — Это ты?
—Гниды! — выругался он напоследок, и двинулся к окну, ударяя рукой о стекло. — Матвей, ты не спишь уже?
—Не. А что такое? Который час?
—Двенадцать.
—А, да? — я удивился. — Я думал, часа три уже.
—Ага, три, как же! Ты кстати вовремя проснулся. Давай иди на кухню, возьми свечу, и запали в своей комнате. Я сейчас нащупаю путь, и приду.
—Зачем?
—Тьфу ты, опять тридцать пять!
—Тридцать? Это что-то новенькое. Обычно говорят «двадцать». — вынужденно поправляю его, и сдерживаю смешок, рвущийся наружу.
—Да один хрен! — он вдруг хлопнул в ладоши. — Матвей, чего ж ты мне не сказал, что мы твою цепь не сняли с ноги? Главное, помыться — помылся, одеться — оделся, а снять удерживатель — не снял.
Удерживатель.. Рукалицо!
—Всё, давай иди за свечой!— дед даёт указание, и продолжает ругаться на бродячих собак.
Мне приходится пробираться наощупь, будто я ослеп. Плетусь по тёмной комнате, руки вытянуты вперёд, как щупальца. Шкаф находит меня первым — я врезаюсь в него всем плечом, и боль резкой иглой впивается в кость. Отшатываюсь, меня разворачивает, и я с размаху налетаю на противоположную стену. Тот же хруст, та же вспышка боли в темноте. Нащупываю выход, цепляюсь за грубую ткань шторы-двери и буквально вываливаюсь в узкий проход, как раненое животное из норы.
Натыкаюсь лбом на стену напротив и, горько хохотнув, поворачиваю по памяти налево. Кухня... Вроде бы там была кухня. Толкаю дверь — да, пахнет луком, значит попал. Где же тут свечи? Шарю по столу в кромешной тьме, и ничего. Может старик ошибся? Может в соседней комнате свечи лежат?
Заваливаюсь в тёплое, пропахшее сном помещение. Нащупываю в воздухе край... кровати? Стола? Неважно. Руки сами тянутся вперёд, ища хоть что-то знакомое. Пальцы упираются во что-то... мягкое, тёплое, покрытое тонкой кожей с мелкими морщинками.
— А-а-а-а-а!!! — оглушительный, сонный вопль разрывает тишину. Под моей ладонью что-то дёргается.
—Кто здесь?! Федя, это ты?! — голос Тамары Ивановны, хриплый от сна и ужаса, звучит прямо из-под моих пальцев.
Я отскакиваю от неё, как от раскалённой плиты, и в темноте слышу, как она судорожно шаркает по кровати, зажигая спичку. В прыгающем свете я вижу её перекошенное от страха лицо — и свои собственные пальцы, всё ещё застывшие в воздухе в позе слепого маньяка.
—Это я! — виновато кричу, отворачиваясь от женщины в ночнушке. — Простите, простите-е!
—Матюша? — с нотками беспокойства спрашивает она, и подпаливает свечу. — Что случилось? Ты меня напугал!
—Я случайно.. Я искал свечи, но на кухне не нашёл их.. Я.. Ну.. Короче, Фёдор Васильевич сказал их найти, и запалить в моей комнате.
—Сейчас я ему устрою, скотобазе старому!— отвечает Тамара Ивановна, и подскакивает с кровати, уверенно двигаясь со свечой в баночке, мимо меня. — Матюша, свечи на подоконнике лежат, на кухне. Возьми там!
—Не надо его ругать!— бросаю ей в спину, заставляя на секунду остановиться.
—Надо, надо! — она выбегает из комнаты, хлопая дверью. А я тем временем, бегу на кухню, пока вижу свет, и хватаю с подоконника свечи со спичками.
Всё! Запалил. Свет появился! Жить можно!
Теперь, не спеша, удерживая свечу в ладони, двигаюсь к своей комнате.
***
Дед снял с моей лодыжки забывший наручник. Хрустнул кусачками — и всё, готово. Даже не знаю, как у него так легко вышло. Наверное, профи. А ругался он, оказывается, потому что в темноте, пока шёл в сарай за этими кусачками, вляпался в собачье дерьмо. Вот ведь!
Следующее время, он сидел со мной на диване, и мы долго-долго, до самого рассвета, болтали обо всём. Говорили о его детях, которые вечно заняты, и не приезжают в гости просто так. Говорили о его районе, в котором давно нет воды со светом, и всем оставшимся жителям, приходится не жить, а выживать. Отсюда, я вспомнил историю Стаффа об этом месте, и понял, что он держал меня именно в том доме, в котором подарил мне свои рыбацкие удочки. Я конечно был шокирован, но не удивлён.
Старику мне действительно хотелось открыться. За продолжением бутыля самогона, мы докатились до лютых откровений, выбравшись на улицу. Там, дед сунул мне в зубы свою дешёвую сигарету по его словам, и затянувшись, я рассказывал ему о том, какой мой похититель козёл, и как только земля его носит. Конечно правды я не сказал, но хотя бы что-то..
В итоге, мы пришли к выводу, что завтра утром или днём, старый отвезёт меня в Тольмезский посёлок к родителям, на своей «зачуханной ласточке».
Ну и славненько. За то, не придётся думать над тем, как же мне уехать отсюда, и не попасться Стаффу на глаза...