88/ ИЛЛЮЗИИ
MY SAME — ADELE
⏔⏔⏔⏔⏔⏔⏔⏔ ꒰ ᧔ෆ᧓ ꒱ ⏔⏔⏔⏔⏔⏔⏔⏔
Балкон апартаментов Серафины в самом сердце Лондона всё так же был залит медовым светом позднего майского заката. Серафина восседала на винтажном шезлонге из тикового дерева, облачённая лишь в простой халат из кремового шёлка. Без единой капли макияжа, с влажными от недавнего душа волосами, она с ленцой потягивала прямо из бутылки пиво — сорт, сваренный в Беркшире, с нотками морской соли и бузины. Напротив, откинувшись в плетёном кресле, сидела её давняя подруга. Женщина с резкими чертами и серебристо-пепельной стрижкой. Она выглядела так, будто только что сошла со страниц Vogue, посвящённых «возрастной эстетике». Длинными пальцами она поднесла к губам матовый корпус электронной сигареты, затянулась и выпустила в воздух облачко пара с приторным ароматом манго и маракуйи.
— «Итак, твой бывший, видимо, окончательно впал в маразм и решил поиграть в счастливую семью», — её голос, такой низкий и слегка хрипловатый, нарушил покой. — «А ты в это время сидишь на балконе, потягивая пиво за восемнадцать фунтов из бутылки, будто какая-то студентка с Брик-Лейн. Боже, ирония судьбы просто бьёт ключом!», — женщина шумно, но беззлобно рассмеялась.
Серафина лишь опустила глаза, уставившись в шлифованные дубовые доски пола. Она сделала особенно долгий глоток. «Иветт, дорогая, это не ирония», — её голос прозвучал тихо, но с той кристальной ясностью, что бывает лишь в состоянии усталого принятия. — «Это просто...закономерность. Ньютоновский закон мужской психологии. Они либо одержимы тобой, пока не поставят галочку в списке, либо так же фанатично одержимы кем-то другим, когда с ужасом понимают, что получили не ту коробочку, на которую рассчитывали. Кайден...», — она махнула бутылкой, и золотистая жидкость внутри колыхнулась, — «он не изменился. Просто сменил объект патологической одержимости. С одного идеала на другой. А я...», — она снова поднесла бутылку к губам, но этот глоток был уже не побегом, а своеобразным тостом. «...я просто стала мудрее».
Иветт вновь затянулась, выпуская в золочёный воздух заката облачко пара с тропическим оттенком: «Мудрость - это когда понимаешь, что оргазм от вибратора надёжнее, чем от любого сложенного джентльмена из Челси», — произнесла она с убийственной ясностью. «По крайней мере, батарейки можно заменить. А вот паршивый характер, увы, неисправим. А он, поверь мне, проявится сразу после того, как он получит то, что хотел». Иветт сделала паузу, давая словам осесть, как осадок в дорогом вине. «Так что благодари небеса, что ты вышла из этого цирка. Мои два развода научили меня одному правилу: единственный мужчина, который никогда тебя не предаст и всегда будет ждать в нужном месте - это тот, чьё лицо напечатано на карте «Американ Экспресс». Всё остальное - иллюзия или гормоны».
— «За иллюзии», — тихо произнесла Серафина. — «И за то, чтобы лимиты на наших картах всегда были безграничны». Она подняла свою бутылку с крафтовым пивом. Иветт, не меняя изящной позы, приподняла в ответ свой матовый корпус электронной сигареты. Они чокнулись, когда хрупкое стекло коснулось прохладного металла, издав нежный звон.
Иветт Лебран была женщиной, чья внешность была высечена из мрамора. Её волосы, окрашенные в оттенок холодной платины, были срезаны асимметричным бобом. Её глаза были цвета лондонского неба перед дождём: серые, проницательные, с изящной сеточкой морщин у внешних уголков. Это были не морщины возраста, а шрамы от бесконечных разочарований. Она не носила брендов, ведь бренды носили её. На ней были идеально скроенные чёрные брюки из итальянской шерсти и простой топ из молочного шёлка. Единственной броской деталью стал браслет Cartier «Жюст ан Клю» на запястье, который был куплен ею самой в день второго развода. От Лебран исходил не цветочный шлейф, а горьковатый аромат хорошего виски, прохладный аккорд элитных сигар и верхние ноты кожи, бергамота и сухого табака — композиция, которую она в шутку называла «Fuck You Money».
Иветт прищурила проницательные глаза, заметив, как тень легла на лицо Серафины: «Ох, Сара, не начинай», — произнесла она. — «Грустишь, что некому принести тебе в постель недожаренный бекон и холодные яйца на подносе с увядающей розой? Дорогая моя, в двадцать первом веке завтрак в постель заказывают. Для этого существуют приложения. И поверь мне, курьеры куда пунктуальнее, чем любой мужчина. Они не опаздывают, не разливают апельсиновый сок на египетский хлопок и, что самое главное, не заводят разговор о твоих прошлых связях».
Серафина перестала вращать бутылку в руках. Она замерла, уставившись на свои безупречные ногти. Её голос, когда она заговорила, потерял всякую иронию и стал почти исповедальным: «Это не просто завтрак, Иветт. Это...присутствие. Кто-то, кто замечает. Замечает, что я надела новое платье. Не потому что оно от Эрдема, а потому что цвет напоминает мне о закате, о котором я болтала неделю назад. Кто-то, кто видит меня. Ту, что прячется за всем этим». Вандербильд подняла на подругу глаза, и в них, обычно таких насмешливых, стояла голая уязвимость: «Не мать, которая тычет пальцем в мою проклятую сумочку «Биркин», которую, как она тут же сообщает, больше не носят. Я уже не женщина, а манекен для демонстрации последних трендов».
Иветт тут же издала короткий смешок: «О, Господи, присутствие!», — выдохнула она, закатив глаза к небу, где уже зажигались первые звёзды над Лондоном. — «Мой второй муж «присутствовал» так сильно, что умудрялся присутствовать в койке моей тогдашней мачехи. Знаешь, какое «присутствие» я ощутила после развода? Чудесное чувство облегчения», — она поставила свой девайс на стеклянный столик и повернулась к Серафине всем корпусом. Её взгляд, обычно такой отстранённый, вдруг стал резким: «Слушай меня внимательно, Сара. Ты для Рэйвенхарта была глотком шампуня: игристым, дорогим, пьянящим до головокружения. А та...девчонка в его поместье», — Иветт махнула рукой, — «для него стала стаканом воды. После всего того ада, что он сам себе устроил, вода ему сейчас нужнее. Не в этом трагедия. Трагедия была бы, если бы ты осталась там, пытаясь превратиться из шампанского в воду. Ты бы просто выдохлась, растеряв все свои пузырьки».
Серафина сделала ещё один глоток пива: «Знаешь, что самое невероятное?», — спросила она, её голос звучал почти изумлённо. — «Я сейчас провожу больше времени, читая статьи о фолиевой кислоте и выбирая на рынке именно органический авокадо. И самое безумное...мне это нравится. Эти заботы. Читать про беременность, про развитие плода».
Иветт с преувеличенным драматизмом подняла одну идеально выщипанную бровь: «О, Боже милостивый. Только не говори, что добровольно превращаешься в сиделку. Умоляю. Моё сердце, и без того пострадавшее от дрянных мужчин, этого просто не выдержит».
— «Нет», — тихо, но твёрдо возразила Серафина, её взгляд смягчился, устремившись куда-то внутрь себя. «Это...другое. Я вижу её. Вижу, как Вайолет старается. Как она борется с тошнотой. Как сидит в библиотеке и вслух читает какой-то дурацкий детский стишок про луну и ложку, потому что узнала, что ребёнок уже может слышать. И этот её наивный энтузиазм. Он будто напоминает мне, что в нашем проклятом мире всё ещё может существовать что-то по-настоящему чистое. Несмотря на всю грязь. Эта девчонка, которая сама прошла через ад, носит в себе новую жизнь и при этом верит, что у неё всё будет хорошо».
Серафина замолчала, её взгляд утонул в золотистой дымке заката: «Иногда я ловлю себя на мысли», — добавила она снова, — «что забочусь о ней не только для Кайдена. Не из чувства долга или какой-то там благородной мести. А потому что хочу, чтобы у Кассиуса...у этого маленького, ещё не рождённого мальчика...было всё. Всё, что мы с тобой когда-то считали само собой разумеющимся. Чтобы он родился здоровым, крепким. Чтобы он вырос и стал тем, кем его отец мог бы стать, если бы наш мир не был таким жестоким»
Она сделала последний глоток. Пустая бутылка с глухим звоном опустилась на полированные дубовые доски балкона. Этот звук поставил точку не только в пиве, но и в её признании. В нём не было сожаления, только принятие новой роли. Не роли соперницы, не сводницы и не жертвы, а тихой хранительницы чужого будущего — будущего, в которое она, вопреки всем законам своего мира, начала безумно верить.