поклонница | виолетта малышенко

Пока Виолетта находится в реанимации, я даю показания в полиции. Мне задают миллионы вопросов, и я на них отвечаю, думая лишь о том, как там она.

Произошедшее в особняке Анфисы Кальмии (настоящее имя моей «старшей Сестры» — Валентина Миронова) вызывает настоящий переполох.

Каким-то образом о клубе «Легион» узнают журналисты, и новость о нем и ее основательнице, которая оказалась маньячкой, облетает СМИ и социальные сети, обрастая невероятными подробностями. Однако наши личности остаются в тайне.

Домой я попадаю только ночью, меня забирает мама, которая от всего происходящего находится в шоковом состоянии, и мне стыдно перед ней за то, что я заставила ее так переживать. Все, на что меня хватает, это: «Прости, мне не хотелось тебя волновать», и она, плача, обнимает меня.

Мы уезжаем домой — нас отвозит мужчина из частного охранного агентства, которое наняла Виолетта.
Алису забирает ее отец, и я вижу, как он, взрослый мужчина, плачет, гладя ее по волосам, на которых я теперь отчетливо вижу седую прядку.
Есть ли в моих волосах седые пряди, я даже не знаю.

Я не понимаю, что происходит.
Вроде бы я спокойна и даже отстранена от происходящего, рассказываю обо всем без слез и страха, но мне кажется, будто я опустошена.

Я не жива и не мертва.
И даже не знаю, кто я.
Девочка Лилия, которую пугал подкроватный монстр, или Ангелина, которая пережила целую ночь ужаса.

О состоянии Виолетты ничего не известно я знаю лишь, что она в больнице, потеряла много крови и ей делают операцию.

— У нее железная сила воли, — говорит Алексей: владелец частного охранного агентства, который нашел нас. — Другой бы на ее месте давно сдался бы, а Виолетта держалась. Вся в отца.
— Вы ее знаете? — спрашиваю я тихо.
— Виолетту? С самого детства. Служили с ее отцом вместе. Я-то потом в военные подался, а Игорек в бизнес. Потом помог мне свое дело организовать, так что я перед их семьей, можно сказать, в долгу.
— Как вы нас нашли? — спрашиваю я тихо.
— Вчера вечером мы должны были встретиться с Виолеттой, чтобы обсудить ее охрану, — отвечает
Алексей. — Она и так беспечной была, слишком уверенная в своих силах, а тут с ней еще что-то серьезное случилось. То ли покушение на нее готовили, то ли обещали — я толком не понял. На встречу она не приехала, телефон отключила, отследить ее я никак не мог. Но у меня чуйка, понял: что-то случилось. Стал искать со своими ребятками. Последний раз ее видели в баре вместе с бывшей подружкой. Потом, судя по камерам, она села в собственную же тачку с водителем и уехала в неизвестном направлении. Ее нет, подружки нет, водителя нет — все разом пропали. Мы полночи по камерам отслеживали, где машина: благо, есть, у кого помощи попросить, — усмехается он. — Рано утром поиски привели к частным владениям одной интересной мадам, о которой Виолетта как-то меня просила навести по своим каналам справки. Стали вокруг кружить, только проникнуть внутрь не получилось — нас заметили. Пришлось делать вид, что уезжаем, чтобы незаметно пробраться на территорию: как раз наш умелец с сигнализацией работал. Незаконно, конечно, но что поделать? — криво улыбается Алексей.

И продолжает:
— А когда получилось за периметр зайти, увидели дым — особняк горит. А рядом три перепуганные девчонки, девушка с обожженным лицом, труп и Виолетта в крови. Красота просто. — Она кидает быстрый взгляд на побелевшую маму, которая сидит рядом со мной, не отпуская моей руки, понимает, что сказал лишнего, и добавляет: — Да вы не волнуйтесь, у вас дочка сильная. Хорошо воспитали!

Для меня эти слова — как слабая пощечина.
Напоминание о том, что меня лишь воспитали, я не родная.

Мы приезжаем домой, и, перед тем как уехать, Алексей говорит, что Виолетте сделали операцию и сейчас она в реанимации.

— Из дома пока не выходите, — советует он нам, проводив до квартиры и на всякий случай ее осмотрев.

Мама зачем-то сует ему миниатюрную камеру, которую нашла на телевизоре, с просьбой взглянуть, что это такое. Ее подозрения подтверждаются — за нами кто-то следил. Алексей находит еще несколько камер и только головой качает.

— У всех батарейка села, — говорит он, рассматривая их. — Нерабочие. Радиус действия: пятьдесят метров, поэтому тот, кто за вами следил, должен был находиться поблизости, чтобы сигнал доходил. Поищем. Я к вам завтра на всякий случай спеца с техникой пришлю. Пусть квартиру осмотрит.

Алексей предлагает нам прислать на ночь охранника, но мы отказываемся.
И остаемся вдвоем.

Мы с мамой сидим на диване и молчим.

Я слышу собственный пульс в ушах.
А может быть, это грохот волн северного моря.

— Веточка, — тихо зовет меня мама, не зная, как начать разговор.
— Ее ты тоже называла Веточкой? — первой говорю я.
— Кого? — удивленно спрашивает она.
— Свою дочь.
— Ангелина...
— Ты назвала меня в честь своей дочери, — перебиваю я ее.

Мама бледнеет. Ее кожа словно мрамор, а глаза большие и полные отчаяния и боли.
Она не отпирается.

— Я... я думала, что так будет лучше, — шепчет она, глядя на свои ладони, на которых я вижу темные следы от ногтей: когда она волнуется, всегда впивается ногтями в кожу. Как и я. — И для тебя, и для нас со Стасом.
— Лучше? — убито улыбаюсь я. — Поэтому ничего мне не рассказала? Я столько раз говорила, что не помню себя до семи лет, а ты всегда отвечала, что это нормально. Молчала. Нет, я не осуждаю тебя: кто я такая? Просто, мам, мне так обидно.

Я ведь могу называть ее мамой?
Я даже не понимаю, что по моему лицу снова текут слезы.
И мама, тоже плача, утирает их.

— Расскажи мне, расскажи мне все, — прошу я ее. — Для меня это очень важно. Пожалуйста.
— Расскажу, — часто кивает она. — Я не хотела, чтобы ты знала обо всем этом, пыталась тебя оградить, Веточка. Но видимо, пришло время. Пришло...

Она судорожно вздыхает.

— Это произошло пятнадцать лет назад, — говорит мама, глядя в стену и словно видя там кадры из прошлого. — Я работала в доме у твоих родителей домработницей. Это была вынужденная мера: я с детства хотела быть учителем, поступила в педагогический, работала в детском саду. Вышла замуж за любимого мужчину. Мы жили небогато, но очень счастливо. Не зря ведь говорят: «С милым рай и в шалаше». У нас с твоим отцом... со Стасом, — поправляется мама, — родилась дочка. У нас был уговор: сына называю я, а дочку он. Вот и назвал Ангелиной. Смеялся, что я родила ему ангела, а не ребенка. И запрещал называть сокращенно — не Лина, не Геля, а Ангелина, и точка. Все было хорошо, а потом... потом Ангелина заболела. Сначала мы не понимали, что с ней такое. У нее постоянно болела голова, появилась слабость, начались обмороки. Мы пошли к невропатологу, она отправила нас на обследование, а дальше... А дальше был ад, Веточка. Несколько курсов химиотерапии ничего не дали. Она угасала, словно свечка. Мы продали все, что у нас было, заняли денег, у кого только могли, чтобы купить лекарства, но они не спасли нашего ангела. В последний день зимы ее не стало.

Мама закрывает глаза двумя руками, и я глажу ее по плечу, понимая, какой горькой и несправедливой была ее судьба.

— Тогда я думала, что моя жизнь закончилась, что и мне пора уходить вслед за ней. Хорошо, что рядом был Стас, и он заставил меня взять себя в руки. Ангелина ушла, а долги остались. Стас работал в нескольких местах, чтобы отдавать их, и я тоже пошла работать: не в школу, а домработницей, там платили больше. Сначала у одной пожилой женщины, затем — у твоих родителей. Когда ты была маленькой, ты все время крутилась около меня, а я угощала тебя сладостями: слишком уж ты напоминала мне дочку. Вы же были ровесницами, родились в один год, и глазищи один в один — серые, большие, наивные.

Мама встает, уходит в свою комнату и приносит ту самую папку, которую я нашла, а еще — фотографии, на которых запечатлены она, папа и их родная дочь.

Она не похожа на меня: высокая, крепко сбитая, темноволосая — вся в папу, а глаза и правда будто мои.
Словно мы сестры.

Я рассматриваю старые фотографии, на которых изображены мама, папа и Ангелина.
Вот они на море, довольные и загорелые, вот — на каком-то празднике в детском саду, вот — за столом на Новый год.
Обычная семья, молодая и счастливая.

— А потом случился тот пожар, — тусклым голосом продолжает мама, сжимая в руке снимок с Ангелиной, которая радостно улыбается, сидя на качелях. — Хозяин и хозяйка: твои родители погибли, задохнулись во сне. Трое детей, слава богу, выжили. Ты, твоя сестренка Роза и старшая сестра Валентина. Она никогда мне не нравилась — слишком странной была, слишком жестокой. Я видела как-то раз, как она кидала камни в птиц и смеялась, когда попала в одну из них. Но я даже не знала, что она неродная, и думала: как у одних родителей могут быть такие разные дети? После пожара сестра хозяина, ваша тетка, предложила мне и садовнику забрать вас себе. «Усыновите близняшек, и получите то, что принадлежало их родителям», — говорила она. «А вы не хотите забрать племянниц?» — спросила я с удивлением. У меня до сих пор в голове не укладывается, как она могла вас бросить. «Я и так возьму старшую. Если хотите получить деньги, забирайте девочек. Помогу с удочерением, вы же знаете, что у меня связи. Нет отправлю в приют, а то, что осталось им от родителей, они получат после совершеннолетия» — вот так она нам сказала.

Мама вздыхает и продолжает дальше:
— Я сразу решила забрать тебя — и дело не в деньгах, Веточка, ты не подумай! У меня сердце кровью обливалось, когда я думала, что вы остались без родителей. Стас был за. Сказал, чтобы я взяла вас обеих, что не дело разлучать сестер. Да только я не успела Розу уже забрали. А я забрала тебя, только ты ничего не помнила, совсем ничего, и я сказала, что мы твои настоящие родители. Правда, почти сразу Стаса не стало — попал в аварию. Когда он понял, что тетка переписала бизнес твоего отца на себя, он поехал разбираться с ней. Я его останавливала, говорила, что не стоит, что эта женщина — страшный человек, но разве он послушал меня? Поехал, за что и поплатился, бедный мой Стас. — Мама прикрывает глаза, пытаясь успокоиться. — Наследства, которое ты получила от родителей, хватило, чтобы я расплатилась с долгами и купила две квартиры, еще и на черный день осталось.

Я обнимаю ее.
В какой-то момент там, в доме Анфисы, мне казалось, что я перестала чувствовать боль, что она застыла, как бабочка в янтаре, но нет
— она снова со мной, и она снова крошит меня, и рвет, и терзает своими клыками.

Мне так жаль, безумно жаль, и я не знаю, где заканчивается одна боль и начинается другая.
Мне снова хочется закричать, но нельзя.

«Я должна быть сильной ради любимых», — напоминаю себе я.

— Прости меня, дочка, — шепчет мама, обнимая меня в ответ слабыми руками. — Прости, если сможешь. Я
не могла тебе рассказать об этом, десятки раз собиралась, но так и не смогла. Думала: раз уж высшие силы оградили мою дочку от того кошмара, зачем я буду напоминать о нем? Пусть живет настоящим, а не прошлым. Я просто хотела тебе счастья, Ангелина, — шепчет она. — Я любила тебя как свою собственную дочь и благодарила Бога за то, что он послал мне тебя. Иначе бы меня уже давно не было. Ты ведь знаешь, как сильно я тебя люблю? — спрашивает она, отстранившись и держа мое лицо в своих теплых ладонях. — Очень сильно. Ты моя дочка, и всегда будешь ею, даже если ты никогда больше не назовешь меня своей матерью. Главное, что ты осталась жива и здорова. Я уже отдала двух близких людей, не знаю, что бы со мной было, если бы забрали и тебя. Я так рада, что все в порядке, дочка.

Мне становится стыдно за то, о чем я думала раньше, — что не родная и просто замена, мне стыдно за то, что я забыла, как мама меня любила.

Мы долго сидим вместе — сначала плачем, потом успокаиваем друг друга, просим прощения.
Это странно, но боль утекает вместе со слезами, и мы становимся чище и светлее, будто бы озаренные солнцем.
С плеч мамы упал большой груз, а я смогла принять правду.

— Если хочешь, возьми свои старые фамилию и имя, — говорит мама.
— Власова Лилия Сергеевна, — медленно произношу я несколько раз, снова и снова пробуя эти слова на вкус. Во мне ничего не откликается, и воспоминания не возвращаются. — Нет, я хочу остаться той, кто я есть сейчас, мам.

Ланская Ангелина Станиславовна.
Это я.

Поздно ночью мы ложимся спать на одну кровать, чтобы было не страшно, совсем как в детстве.

— А ее я называла Бабочкой, — тихо говорит мама и укрывает меня одеялом.

Я засыпаю под утро — лежу на боку, подложив под голову ладони, и думаю обо всем, что с нами произошло.
И о Виолетте. Не знаю, что будет, если с ней что-то случится.

Сплю я несколько часов, хотя мне ничего не снится. Мне тревожно, и плохие мысли одолевают, однако голоса демона больше нет. Он пропал. Сгорел в пожаре вместе с другими демонами, вместе с изуродованными ангелами и картинами Анфисы.

Когда звонит Алексей и говорит, что Виолетта пришла в себя, я собираюсь и мчусь в больницу, хотя она говорила мне никуда не выходить.
С его помощью мне удается попасть в отделение реанимации и интенсивной терапии на несколько минут.

Я смотрю на Виолетту, и мое сердце обливается кровью — она лежит без сознания, с кучей датчиков и трубочек в теле, над ней висит пикающий монитор, на котором отображаются жизненно важные показания: давление, пульс, сатурация.
Ее кожа не просто бледная — с нездоровым синюшным оттенком. На лице — следы от ударов.

Она измождена, но я все равно чувствую исходящую от нее силу.
Мой волк.

Когда мне уже нужно уходить, Виолетта открывает глаза.

— Ты живая.. — говорю я, понимая, что худшее позади. И улыбаюсь ей.
А она в ответ прикрывает ресницы, словно бы говоря: «Да».

Виолетта находится в реанимации еще несколько дней, а затем, когда состояние стабилизируется, ее переводят в хирургию, в отдельную палату повышенной комфортности, которая больше похожа на номер в отеле.

Я прихожу к ней каждый день — она быстро идет на поправку.
Иногда вместе со мной приходит мама, а ее мама все еще находится в клинике, и они созваниваются, хотя она так же называет ее Андреем.

Сначала Виолетта не хочет со мной разговаривать, просит не приходить, прячет глаза, смотрит куда угодно, только не на меня.
Она говорит даже, чтобы меня перестали пускать к ней, и тогда я стою под ее окнами несколько часов, под дождем. Увидев меня на улице, она не выдерживает, звонит, просит подняться и обнимает — чувствую жар ее тела.

— Зачем? — спрашивает она, гладя мое лицо горячими пальцами. — Зачем ты сюда приходишь, глупая? Зачем тебе нужна такая, как я? Зачем, принцесса?
— Потому что я тебя люблю, — говорю ей я спокойно.
— И все?
— Разве этого мало?
— Ты должна меня ненавидеть, презирать.
— Хватит.
— Из-за меня ты оказалась в
опасности, принцесса. Из-за меня тебе пришлось пережить этот ад. От меня не просто одни неприятности. Я едва не убила тебя, понимаешь? — почти кричит Виолетта. — Я мучила тебя, ненавидела, играла, желала смерти, а моя любовь как проклятие: принесла тебе только боль. Посмотри, до чего я дошла. До чего довела тебя. Если бы не моя игра в месть, эта скотина не тронула бы тебя, неужели тебе не ясно?

Ее мучает глубокое чувство вины.
Радует ли меня это? Нет.
Я хочу, чтобы Виолетта жила не в боли, а в спокойствии.

— Она бы все равно нашла меня, как уже сделала однажды, — пожимаю плечами я, оставаясь спокойной. — Это было лишь делом времени. Я не знаю, что бы тогда со мной было. Я бы стала такой же марионеткой, как Роза? Или бы умерла? А может быть, жила бы в подвале с ее картинами, сходила с ума и молила небо о смерти? Как знать, волчонок.

Она молчит.
Смотрит в одну точку и молчит.

— Лучше скажи мне, как ты решилась на то, чтобы обезоружить Константина, — спрашиваю я. — Ты ведь специально провоцировала его?
— Да, чтобы он подошел ко мне. Нужно было сократить дистанцию, — неохотно отвечает Виолетта.
— Ты рисковала... Ведь он мог пальнуть в тебя на расстоянии. Или у тебя могло не получиться обезоружить его.
— Но ведь получилось, верно? «Самое сумасбродное решение приводит к победе»: так всегда говорил мне тренер. Эй, не прощай меня, — говорит Виолетта. — Не глупи. Я уродка, и ты прекрасно это понимаешь.
— Я буду счастлива рядом с этой уродкой, — улыбаюсь я. — Уродка и принцесса: хорошая пара, правда?

Вместо ответа она целует мое запястье, на котором все еще остаются следы от веревок.
Каждый ее поцелуй — мольба о прощении.

— В конце концов, я обещала быть твоим рыцарем, — вдруг говорит Виолетта, уже успокоившись.
— Да? — удивленно спрашиваю я.

Воспоминания о прошлом так навсегда и остались в моем подсознании.
Сны больше не снятся, и демон совсем пропал.

— И даже женилась, — улыбается она и рассказывает о нашем детстве.

А я сижу рядом, прижавшись щекой к ее плечу, вдыхаю родной запах северного моря и озона и жмурюсь на солнце, заливающем палату.

Пока Виолетта лежит в больнице, мы много разговариваем, и она рассказывает о том, как хотела отомстить той, из-за которой не стало ее брата.
О том, что она решила, будто это я виновата — не поняла, что Анфиса обвела ее вокруг пальца.
О том, что ее с первого дня безумно тянуло ко мне, хотя она ненавидела меня и презирала, считая хитрой убийцей.
О том, что поставила в моей квартире камеры и следила за мной.
О том, как разработала план с цветами и играла с моими эмоциями и чувствами, то приближая меня к себе, то отдаляя.
О том, как хотела убить, но не смогла, потому что полюбила меня.
О том, как снова обманулась, решив, что у меня раздвоение личности.
И о том, как виновата передо мной.

Наша история похожа на сказку о неправильной Золушке, которой вместо нормального принца достался оборотень.
Принц Волк и Царевна Лебедь. Хорошая пара, правда?

Нет, Виолетта не становится белой и пушистой у нее действительно сложный характер, ей сложно быть мягкой, терпеливой и всепрощающей, она не любит романтику и обожает быть собственницей, но я знаю, что ради меня она способна на многое.
И она постоянно доказывает мне это не словом, а делом.

С Алисой и Яной все в порядке. Как и я, они давали показания полиции.
Кажется, обе пришли в себя, но я знаю, что воспоминания о той кошмарной ночи останутся с ними на всю жизнь. Я вижу отпечаток той ночи в их глазах.

Родственники увозят Яну за границу, но перед этим она все же приходит к Виолетте. Не скажу, что я рада увидеть ее в палате, но не мешаю их разговору. Просто дожидаюсь, пока она выйдет, сидя на диванчике в коридоре.

— Береги ее, — говорит мне Яна.
— Буду беречь, — отвечаю я. — А ты береги себя. Все хорошо?
— Вроде бы да. Но иногда снится, что мы снова в том ужасном месте и что она... Она не умерла, а жива и хочет меня убить, — признается она вдруг. — Каждую ночь просыпаюсь в слезах и постоянно думаю об этом. О том, что нас всех могло не стать. Но мой психотерапевт говорит, что со временем все пройдет у меня посттравматическое стрессовое расстройство, и я прохожу когнитивно-поведенческую терапию.
— Удачи, ты справишься, Яна. — Мой голос искренен.
— Спасибо, Ангелина.

Я знаю, что она до сих пор любит Виолетту — вижу, какими глазами смотрит на нее, и, наверное, даже ревную.
Однако наша с ней история соперничества не похожа на те истории, о которых я читала в книгах и которые видела в фильмах.
Мы не враждуем и не делим ее. Понимая, что в их долгих и непростых отношениях поставлена финальная точка, она ведет себя очень достойно, не пытается вернуть Виолетту, очернить меня или плести интриги.

Мы просто расходимся в разные стороны.

— Я думала, после того как Виолетта совершит свою месть, она будет счастлива, — напоследок говорит мне Яна. — И я верила, что после того, как идея фикс оставит ее, она вернется и у нас все будет как прежде. А она встретила тебя. Но знаешь, я даже рада, что у Виолетты есть ты. Та, которая не даст ей сломаться и не сломается сама. Тебе очень идет новая прическа, — улыбается она мне и отходит к матери и брату, которые сопровождают ее.

Яна теперь боится ходить одна, но я верю, что она с этим справится.

Алиса тоже чувствует себя хорошо, хотя у нее появились седые пряди, которые она закрасила, и ей выписали успокоительные лекарства и снотворное у нее полностью пропал сон.
Зато Данил, узнав, что с ней произошло, объявил, что будет с ней постоянно. При этом с папой Алисы у него то и дело возникают забавные конфликты, ведь отдавать дочь Данилу папа совершенно не хочет.
А еще Алиса сделала новую татуировку — огненного феникса на ребрах. Он означает победу и возрождение из пепла.

Мама очень переживает, но я стараюсь оберегать ее и делать счастливее.
Я — все, что у нее есть.
И ближе нее у меня никого нет.

Я покупаю две красивые рамочки для фотографий и вкладываю туда снимки Ангелины и Розы.
Первая — маленькая, ей всего пять с половиной.
Вторая — взрослая, ей больше двадцати.
Но обе они улыбаются — две мертвые сестры, младшая и старшая (она родилась раньше на целых пятнадцать минут).

Рядом с ними я ставлю фотографию с моими настоящими родителями — они молоды и красивы.
И фотографию с тем, кого я всю сознательную жизнь считала своим папой. Он смотрит прямо в камеру; лицо серьезно, а глаза смеются.

Для мамы я рисую портрет, который мы вешаем в гостиной.
Мама говорит, что я изобразила ее слишком молодой и красивой, но я отвечаю, что именно такой ее вижу, и я нисколько не лгу.

Кисти и краски становятся моим лекарством и помогают вернуться к прежней жизни. Я много учусь и так же много рисую — людей или цветы.
В моей комнате всегда стоит свежий букет цветов — об этом заботится Виолетта.

Страницы книги «Чувства и чувствительность» заботливо хранят розу, которую я нашла у горящего дома.
Иногда, глядя на хрупкие засушенные лепестки, я разговариваю с Розой.

Она похоронена рядом с моими кровными родителями — об этом тоже позаботилась Виолетта. Мне безумно ее жаль; единственное, что меня успокаивает, так это то, что, по словам врачей, Роза, рухнув вместе с горящим балконом, получила смертельную черепно-мозговую травму и умерла в одно мгновение.
А вот Анфиса мучилась — демоны так и не спасли ее.

«Легион» прекратил свое существование.
Кого-то из даймонов, благодаря материалам, собранной за это время Виолеттой, удалось найти и привлечь к ответственности за подстрекательство к самоубийству, хотя сделать это было сложно. А кто-то канул в Лету, растворившись в безызвестности.

Дело, начатое безумной Анфисой, закончилось полным ее поражением.

Я надеюсь, что за свои грехи она варится в котле со смолой и мучается куда больше, чем ее жертвы. Ради этого я готова верить и в рай, и в ад.

Ярослава несет наказание, но довольно мягкое, за превышение пределов самообороны, а потом исчезает в неизвестном направлении. Однако я знаю, что страдать она будет всю жизнь — из-за смерти Эллы, которую действительно любила.

Спустя несколько лет Алиса поедет в
Карелию и расскажет мне, что ей попалась молодая девушка с ожогом на лице, которая напомнила ей Ярославу.
Я надеюсь, что однажды она найдет в своей душе покой. Когда мы были в особняке Анфисы, в ней проявилось что-то человеческое. Я действительно хочу, чтобы она перестала мучиться.

Почти год я, как и Яна, хожу к психотерапевту.
На этом настояла Виолетта.

Психотерапия не становится моим исцелением, но дает мне импульс задуматься о многих важных вещах.
Я понимаю, что постепенно меняюсь — я больше не та ранимая, наивная и боящаяся всего девушка, которая страшится взять в руки кисти
и краски, решив посвятить себя работе с детьми, чтобы искупить свой смертельный грех.
Постепенно, шаг за шагом, я иду вперед. Иду вместе с Виолеттой.
И хотя до волчицы мне еще далеко, но я стараюсь.

Во время одной из бесед с психотерапевтом я рассказываю ему о своем демоне, который бесследно пропал.

— Он разговаривал с вами, ваш демон? — спрашивает он меня.
Я киваю.
— То есть вы слышали его голос в своей голове?
— Не знаю, как правильно сказать, — тру я виски пальцами. — Это были не голоса, а мысли, но как будто бы не мои мысли. Чужие, отвратительные, сводящие с ума.
— Нарисуйте своего демона, Ангелина, — мягко просит психотерапевт.
Я теряюсь.
— У него нет лица.
— Нарисуйте его без лица. Нарисуйте не так, как видите, а так, как чувствуете. Это может быть любая картинка. Мне не важно, красивым получится рисунок или нет, главное: не эстетика, а то, как вы передадите ваши чувства.
— Рисовать прямо здесь?
— Здесь. Я дам бумагу, кисти и краски. А вы рисуйте то, что хочет рука, что первым придет в голову.
Договорились?

И я рисую.

К моему удивлению, на бумаге появляется не мерзкое чудовище, а девочка, сидящая у пруда в саду.
Она смотрит на свое отражение, а позади нее, в кустах, видны чьи-то злобные водянистые глаза.
Девочка не видит того, кто на нее смотрит, ей не страшно, но страшно становится мне.

— Что вы чувствуете, глядя на эту работу? — мягко спрашивает меня психотерапевт.
— Страх.
— Страх? Почему? Рисунок такой солнечный и теплый. Что вас беспокоит?
— Человек за спиной беззащитной девочки. Она играет и не видит его, но сейчас, прямо в это мгновение, он нападет на нее. И все кончится, — шепчу я.
— Что именно кончится?
— Счастливая жизнь девочки. Позади нее: настоящий монстр, просто его не видно. А она с ним не справится, понимаете? Чтобы побороть чудовище, нужно самому стать чудовищем.

И я вдруг понимаю, что все это время демоном были мои запертые воспоминания о мгновенно потерянном счастье.
Демон был своеобразным защитником, скрывающим жестокие тайны в моей голове.
И демон ушел, когда Анфиса пала.

Воспоминания так и не возвращаются ко мне — возможно, потому, что внутренне я не хочу этого, однако когда я узнаю о своем прошлом от других людей, когда монстр Анфиса повержена, демон испаряется.
Если одно чудовище умерло, то другому незачем больше существовать.

Однажды Виолетта зовет меня к себе — ее тон очень серьезен, и я понимаю, что что-то случилось.

— Ты решила меня бросить? — шучу я, но на самом деле мне не смешно.
— Что за глупости, принцесса, — морщится она. — Я просто хотела с тобой поговорить.
— О чем же? — спрашиваю я.
— О том ребенке, который умер из-за необходимости трансплантации, — произносит Виолетта, и внутри меня все каменеет.

Я не могу разговаривать на эту тему — это запрет, табу.
Раньше, едва я думала об этом, у меня начинались панические атаки, сейчас атак нет, но я просто вхожу в ступор и больше всего на свете мечтаю спрятаться, залечь на дно, как рыба, укрыться водорослями и перестать дышать.

Мне до сих пор очень больно.
И я все еще считаю себя убийцей.

— Нет, волчонок, говорить об этом мы не будем, — отвечаю я, чувствуя, как начинаю задыхаться.
— Ты не виновата, Ангелина, — мягко произносит Виолетта и накрывает мою ладонь своей. — Ты ни в чем не виновата.
— Это слова моего психотерапевта. — Я нахожу в себе силы улыбнуться.
— Ты не убивала того ребенка, и я докажу тебе это.
— Что? — шепчу я, не веря своим ушам.
— Когда эта тварь решила поиграть с тобой в выбор и предложила помочь мальчику или девочке, она уже знала, что мальчик умер. А вот девочка была жива. Анфиса, должно быть, думала, что, если ты выберешь помощь мальчику, она скажет, что ты ошиблась — он мертв, и ты упустила свой шанс спасти живого ребенка. А если выберешь девочку — что для девочки появилась квота и нужно было помочь мальчику. Она не дала тебе ни единого шанса, принцесса. Она заранее все продумала.

Волчьи глаза Виолетты спокойны, но в них снова горит огонь холодной ярости.

— А звонок? — потерянно спрашиваю я. — Она звонила и велела перевести деньги на лечение девочки...
— Скорее всего, она притворялась, что звонит. Эта сволочь не перечисляла денег этой малышке. Я долго думала над этим всем, искала документы и подтверждения. Это было сложно: я ведь знала только их имена и примерную дату смерти мальчика. Вот, смотри, это ведь они?

Виолетта осторожно показывает мне знакомые фотографии.
Да, это те самые мальчик и девочка, которых однажды показывала мне Анфиса. Я до сих пор помню их лица.

— Мальчик умер еще до вашего разговора на крыше. Девочке не поступили средства, — повторяет Виолетта. — Твоей вины нет. Напротив, ты выбрала ребенка, который оставался жив, понимаешь? Ты не убийца. Убийца — она, это дерьмо, из которого однажды вылепили человека. Ангелина, ты меня слышишь? Ангелина?

Я молча встаю и иду к окну, за которым горит закат. Я смотрю на то, как солнце крадется за крыши, озаряя небо лавандовым светом.
У меня нет слез, нет никаких мыслей, нет ничего только я и закат.
И Виолетта, которая стоит позади, закрывая меня спиной от всех невзгод.

— Какие у меня глаза? — спрашиваю я ее задумчиво, когда наступает момент между закатом и сумерками.
— Чистые, — не задумываясь, отвечает Виолетта.

Она собирает меня из обрывков моих страхов, из осколков разбившегося солнца, что сияло в груди, из звездной крошки снов.
Она делает меня цельной и наполняет жизнью — всего лишь одним поцелуем, безмолвным признанием в любви. Всего лишь собой.

Теперь я понимаю — девушка на открытках не падала, а взлетала ввысь. В самое небо.

Когда проходит несколько месяцев, мы с мамой едем на кладбище к моим кровным родителям и сестре.
У нас с собой три букета.
Букеты из белоснежных лилий я кладу на их могилы, а букет из прекрасных роз — на могилу сестры. Я надеюсь, что они встретили ее и тепло приняли и теперь ей не одиноко.

Потом мы едем на могилы того, кого я считала своим отцом, и Ангелины — оказывается, они тоже похоронены рядом, только я этого не знала, раньше мама не брала меня с собой, сколько бы я ни просила.

Папе мы дарим разноцветные герберы, а Ангелине — целое облако ромашек.
И я уверена, что у них тоже все хорошо.
Я мысленно прошу их защищать маму.

Когда мы уходим, мне кажется, что меня окликают по имени, и я оборачиваюсь, но никого не вижу — только пролетающую над нами птицу.

Нас забирает Виолетта, и мы едем к ее маме, которую выписали из больницы с улучшением, — знакомиться.

За день до этого она сделала мне предложение руки и сердца.
И я согласилась.

Теперь на моем безымянном пальце сияет кольцо, которое она мне подарила. Оно очень подходит к ее кольцу в виде волка.

Демоны, монстры, чудовища никого больше нет. А если они и существуют, то лишь в наших сердцах. И изгнать их может только любовь.
Ее прекрасные цветы могут распуститься в душе каждого.

Конец.

________
вот так вот кончается эта запутанная история (надеюсь вы все до конца поняли)

спасибо всем, кто читал, ставил звездочки и писал коменты!!🫂
увидимся в следующих историях🫶

тгк:ntmreslityy — нтмреслити печатает