Глава 1
«Звездный шрам на моем сердце горит, пульсирует и светится, но этот свет видишь только ты, замечаешь его отблески в моих глазах, когда я смотрю на тебя. Но эта боль мне нравится: смешиваясь с нежностью, она превращается в страсть.
Я не думала, что моя грудь способна вместить в себе столько эмоций и ощущений. Я чувствую себя палитрой, в которой смешиваются разные цвета. От венецианского пурпурного до изумрудного. От кобальта синего до тицианового. От кадмия желтого до фиолетового. И когда все эти цвета смешиваются, когда эти чувства переплетаются между собой, когда все соединяется — наверное, это любовь.
Мне нравится, что дома столько цветов, и я согласна, чтобы они наблюдали за мной; я верю, что цветы — твои глаза. Я готова прощать тебе твои недостатки, я готова узнавать тебя заново каждый день, я готова.
Я так сильно люблю тебя. Так сильно, что под моей кожей оживает бирюзовое холодное море, а в сердце расцветают красные маки.
Так, что готова даже принять смерть от твоих рук. Лишь обещай мне быть нежной и осторожной...»
Я откладываю ручку в сторону и провожу пальцем по тонким гладким страницам, ощущая подушечками пальцев легкую, почти незаметную выпуклость букв.
Я люблю писать.
Долгое время я не держала кисти и карандаши, но ручки всегда были со мной, став моей слабостью. Я с удовольствием пишу лекции, записываю в дневник свои мысли и делаю зарисовки.
Когда в моей жизни появилась Поклонница, я перестала открывать дневник — страх не давал мне это сделать. Но сегодня мне хочется рассказать ей о своих чувствах, и я с удовольствием вывожу каждую букву.
Я люблю Виолетту.
Кому-то это покажется настоящим безумием, но я не в силах совладать со своими чувствами.
Когда мы рядом, нас тянет друг к другу с непреодолимой силой.
И я не хочу ей сопротивляться.
Думая о ней, я рисую в дневнике розы, ирисы и васильки. А потом словно в трансе рисую девушку.
Когда я прихожу в себя, то роняю ручку. У этой девушки отвратительное лицо со звериным оскалом.
Демон. Он хохочет. Я спешно обвожу девушку и заключаю в круг.
В детстве я часто так делала, когда, рисуя людей, понимала, что их лица выглядят словно морды, и, чтобы защититься от них, чтобы не дать вылезти из листа, я очерчивала вокруг них защитные круги.
«Ты не покинешь моей головы, демон», — говорю ему я.
«А ты никогда не узнаешь правды», — говорит демон моим голосом и снова смеется.
Скоро все поменяется.
Виолетта приезжает за мной ранним утром, таким ранним, что кажется, будто на улице еще ночь.
Она выглядит невыспавшейся, глаза безумно уставшие, но я не задаю вопросов — понимаю, что не стоит этого делать. По крайней мере сейчас.
У нее разбиты костяшки на правой руке — я сразу замечаю это и спрашиваю осторожно:
— Что случилось?
Виолетта отвечает, что ничего, но я понимаю, что это ложь.
— Ты била по стене? — говорю я, беру ее руку в свою и дую на раны.
Ее руки слегка подрагивают.
Меня это пугает.
— Даже если и так, то что? — недовольно спрашивает она.
— Не причиняй себе боль, — тихо прошу я. — Если тебе тяжело лучше кричи. Но только не бей себя.
Кажется, она видит в моих глазах что-то такое, отчего усмешка, появившаяся на ее губах, исчезает.
И Виолетта медленно мне кивает: не будет.
— Это ведь как те шрамы, — замечаю я едва слышно. — Ты же сама нанесла себе эти порезы?
Она потрясено на меня смотрит. «Как?» — читается в ее глазах.
— Я долго думала над этим, — признаюсь я. — Никак не выходило из головы. Ты не из тех людей, которые подпустят врага так близко. И не станут ничего делать, пока их полосуют ножом. Слабый довод, да, согласна. Но я уверена в своей правоте.
— Ты действительно права. Иногда ты все-таки умеешь читать людей, признаю. Это было после двойных похорон, и я напилась, как свинья, — признается Виолетта. — Слетела с катушек.
Я обнимаю ее — ну как я могу не сделать этого? Как?
Почему-то она не сразу обнимает меня в ответ. Не знаю, что с ней сегодня.
И почему она не говорит мне, что случилось.
Если честно, я безумно рада, что Виолетта рядом со мной.
И дело не в том, что я соскучилась по ней, хотя мы только-только расстались.
Дело в том, что я никогда не чувствовала рядом крепкого плеча, на которое можно было опереться, а сейчас впервые в жизни я понимала, каково это, когда рядом надежный человек. Моя девушка.
Я называю ее волчонком, целую на светофорах, глажу по волосам — мои руки так и тянутся к ней. Ее ладонь изредка ложится на мое колено — сегодня я в юбке.
Мы едем на Казанский вокзал, и я вся в предвкушении — так соскучилась по своей маме.
— Ты ни разу не назвала меня принцессой, — капризно говорю я, когда мы выходим на улицу.
Холодно, и дует ветер, несущий стужу.
— А нужно? Я ведь не какой-нибудь принц, а злобный волк, — откликается Виолетта.
— Я люблю своего злобного волка, — смеюсь я и тянусь за поцелуем, но не получаю его.
Мы идем встречать маму.
Ждем поезд, стоя на перроне.
Он вот-вот прибудет, и я то и дело смотрю на часы и на рельсы, освещенные фонарями.
Еще немножко, еще совсем чуть-чуть, и я увижу ее!
Познакомлю с Виолеттой... Интересно, Виолетта понравится ей?
Я надеюсь, что да.
— Если бы тебе предложили заплатить за успех счастьем близкого человека, что бы ты сделала? — спрашивает вдруг Виолетта.
Я удивленно на нее смотрю — она умеет поражать.
— Какой странный вопрос. Почему ты спрашиваешь об этом?
— Интересно твое мнение. Если бы тебе сделали предложение: ты станешь одной из самых известных художниц в обмен на то, чтобы подложить наркотики Алисе, что бы ты сделала? При условии, что ее бы посадили, а про тебя не узнали.
— Вопрос из разряда абсолютно глупых. Это как тот твой вопрос про душу: продала ли бы я ее.
— Так что бы ты сделала? — не успокаивается Виолетта.
— Послала бы людей, которые это предлагают. Далеко и надолго. А что бы сделала ты? — спрашиваю я, видя, что рельсы подрагивают: скоро появится поезд, я уже слышу его.
— Я? — задумывается Виолетта и вдруг улыбается. — Предложила бы ему выбрать: в лицо или под дых.
— Ударить? — смеюсь я, и она тоже смеется, но как-то странно, нервно.
Приближается поезд, и мы наконец встречаем мою маму. Виолетта помогает ей с сумками, а я обнимаю.
Она немного поправилась — больше нет той болезненной худобы, она загорела, и кажется даже, что похорошела.
Море определенно пошло ей на пользу. Ей и ее легким.
Мама гладит меня по волосам, разглядывая мое лицо, и улыбается.
А я улыбаюсь в ответ.
Кажется, она пахнет рассветами.
— Все хорошо, Веточка? — спрашивает она. — Ты так похудела... Наверное, совсем ничего не ела?
— Ну что ты, мама, — смеюсь я. — Жрала как конь! Виолетт, подтверди!
— Как пони, — отвечает она.
— Это Виолетта, — спохватываюсь я. — Моя девушка... А это моя мама, Наталья Александровна.
— Я столько о вас слышала, — говорит мама Виолетте, с улыбкой разглядывая ее. — Очень рада с вами наконец познакомиться.
— Надеюсь, она говорила не только плохое? — спрашивает Малышенко.
— Ну что вы, что вы, — отвечает мама. — Веточка рассказывала, какая вы красивая и смелая.
— Мама! — возмущаюсь я. — Не было такого!
— Даже так? — делано улыбается Виолетта. — Обычно Ангелина дает мне понять, что я страшная.
— Дочка, — укоризненно смотрит на меня мама.
— Такого тоже не было! — кричу я, а они смеются.
Мы идем к машине. Я и мама садимся сзади и всю дорогу болтаем. Она рассказывает о море, о тете Тане и ее семье, о чистом воздухе, а потом расспрашивает о чем-то Виолетту.
Всю дорогу я еду с улыбкой.
Со мной рядом два близких человека, не хватает только Алисы.
Пусть круг моего общения узок, зато люди у меня самые-самые.
Мама затаскивает Виолетту в гости, хотя та хочет уйти.
— Нет, останься, — прошу ее я. — Я полночи стряпала «Наполеон», ты обязана его попробовать!
Мы сидим на кухне втроем целый час.
Виолетта очень любезна с мамой и, кажется, нравится ей.
Когда она все-таки уходит, она пытается всучить ей контейнер с несколькими кусками торта, что приводит ее в замешательство.
Кажется, с таким она раньше не сталкивалась. Контейнер ей приходится взять — мама умеет уговаривать.
— Рада, что моя дочь выбрала вас, — говорит мама перед ее уходом. — Надеюсь, пока вы рядом, защитите ее.
Виолетта только кивает и прощается.
— Такая одинокая, — говорит мама, когда мы остаемся вдвоем. — Ты ее береги, ладно, Веточка?
— Сберегу, — обещаю я и снова вспоминаю Анфису.
Пауки, что засели под моей тонкой кожей, начинают шевелиться.
Я чувствую, что эта встреча произошла неспроста.
Она чего-то хочет.
Она хочет меня сломать.
Я засыпаю, и мысли мои скачут от Виолетты к Анфиса.
Мне снова снится странный сон, где я вновь ребенок.
В просторной комнате светло и тепло. За приоткрытым окном солнце золотит зелень, дует свежий летний ветерок.
Я с ногами сижу в желтом кресле с деревянными подлокотниками и дуюсь.
Мне не дали поиграть с детьми на улице и заставили прийти домой.
Мама — другая мама, с кудрявыми волосами — отчитывает меня:
— Ты не должна больше с ней играть, дочка. Она плохая девочка.
— Почему? — спрашиваю я. — Она знаешь какая веселая!
— Эта девочка ударила твою старшую сестру, — твердо говорит она.
— Но это сестра начала, мам! — спорю я. — Валя ударила брата той девочки! Подошла и дала камнем по голове! Он плакал! А потом пришла его старшая сестра и ударила Валю.
Мама хмурится.
— Ты не врешь? — спрашивает она.
Я мотаю головой из стороны в сторону.
Мама вздыхает.
Кажется, ей надоели бесконечные детские разборки.
— Валентина! — повышает она голос. — Валентина, подойди сюда!
На пороге появляется худая невысокая девочка со светлыми волосами и острыми коленками. Тонкое лицо испугано, на щеке ссадина, губа разбита.
— Валентина, присядь, — приглашает ее мама на соседнее кресло, и она, ссутулив плечи, идет и садится. — Ты ударила того мальчика? — спрашивает она.
Она опускает голову, сжав ладони между коленками.
— Валентина, скажи правду, — просит мама. — Я же все равно узнаю ее.
Сестра поднимает на нее ангельские заплаканные глаза.
— Да, — шелестит она.
Мама хмурится:
— Из-за чего?
— Он меня обозвал.
— Не ври! — кричу я. — Не обзывал! Мы вместе играли!
— Ты можешь идти, — говорит мне мама и смотрит на старшую сестру. — А ты, пожалуйста, останься.
— Ночью к тебе придет монстр, — шепчет сестра мне, пока мама отвечает на звонок папы. — Он наказывает плохих девочек.
Я иду к двери, оглядываюсь и вижу, как она на меня смотрит — с такой ненавистью, что пробирает дрожь.
Я не люблю свою старшую сестру.
Я боюсь ее.
Потому что она знает монстра.
Мама проводит с Валентиной долгую разъяснительную беседу о том, что нельзя бить других детей.
Потом она уезжает вместе с папой в аптеку, а я остаюсь дома и кручусь около приходящей домработницы.
Не поднимаюсь на второй этаж.
На этом мой сон заканчивается, но я не просыпаюсь — просто падаю сквозь пространство и время туда, где ничего не существует.
«Ночью к тебе придет монстр, ночью к тебе придет...»
Я слышу, как плачет ребенок. Просыпаюсь и тоже плачу.
Я проклята.
Я думала, что ненавижу цветы, но я ненавижу себя.