Глава 1
Я просыпаюсь резко, внезапно, словно меня окатили ледяной водой.
Мне жарко под одеялом, которым я укрыта по самый подбородок.
Ужасно болит голова — словно ее сверлят и пилят одновременно.
До безумия хочется пить — во рту пересохло, а губы кажутся деревянными.
Я поднимаюсь, в первые секунды не понимая, где я и что со мной происходит.
Это моя комната.
Кроме меня, в ней никого нет, но я не знаю, как очутилась в ней.
Последнее, что я помню, — вспышки неона и оглушительная музыка на дне рождения Алисы в клубе, когда мне предлагают еще один коктейль.
Какой по счету, я понятия не имею.
Меня ужасно тошнит, и, несмотря на боль в голове и усталость в мышцах, я срываюсь с кровати и бегу в туалет.
Это ужасно, отвратительно, кошмарно. Даже демон меня жалеет.
Я не сразу прихожу в себя — мне нужно отдышаться и выпить воды.
Но едва я делаю несколько глотков минералки, как вновь появляется тошнота.
Когда мой организм более-менее успокаивается, я, проклиная себя за слабохарактерность, иду в ванную комнату.
Мне нужно срочно принять душ.
Уже там я понимаю, что на мне нет коктейльного черного платья — вместо него домашняя растянутая футболка, в которой я сплю.
Я понятия не имею, когда и как я переоделась.
И вообще — как я очутилась дома?
Я стою под теплыми струями и пытаюсь понять, что вчера произошло. Воспоминания возвращаются толиками, сверкающими алыми звездами пульсируют в моей голове, и мне становится совсем плохо — только теперь не физически, а душевно.
От приставаний какого-то козла меня защитила незнакомка, чье лицо я так и не разглядела.
Она взяла меня на руки и унесла в свою машину.
Отвезла домой.
Поднималась со мной по лестнице. Открыла дверь.
Положила меня на кровать.
Сняла платье, аккуратно повесила на стул, надела на меня футболку.
Укрыла одеялом.
Она вела себя так, словно была моей девушкой.
От этой мысли по моему телу пробегает дрожь, и я делаю воду горячее — боюсь замерзнуть.
Обрывки ночных воспоминаний не оставляют меня. Облепляют мое лицо и шею, словно бабочки.
Я закрываю глаза и вижу, как незнакомка сидит рядом со мной и целует в висок, заставляя испытать то, чего я никогда прежде не испытывала. И я тянусь к ней за поцелуем, околдованная ею, хотя совершенно не знаю, кто она такая.
Кто этот человек?
«Твоя Поклонница», — звучит у меня в голове.
И я вспоминаю ее голос.
Этот голос я слышала по домофону.
Это Поклонница.
Мои ноги слабеют, подгибаются. Дыхание прерывается от ужаса. К горлу снова подступает тошнота, и я зажимаю рот руками.
Я была слишком глупа, думая, что человек, превративший мою спальню в оранжерею, так просто исчезнет из моей жизни.
Мне приходится опуститься в ванну, чтобы не упасть.
И я сижу, прижав к себе колени, сутулясь так, что выпирают позвонки.
Я ненавижу цветы.
Выйдя из ванной, я стою напротив зеркала, сама себе напоминая привидение.
Я морально растоптана и унижена. Неудачный поход в клуб.
Я предательница?
«Ты всегда была такой, — хихикает демон, потирая лапы. — Просто вспомни. Вспомни-вспомни-вспомни».
Поклонница называла меня принцессой.
Как тогда, в моем странном сне, который приснился мне в ванной.
Что это значит?
Она уже бывала в моем доме?
Следит за мной?
Знает обо мне все?
Откуда-то наблюдает за мной?
Я закрываю плотными шторами окна во всей квартире, проверяю, все ли на месте, прислушиваюсь к себе и, придя к выводу, что все в порядке, жадно глотаю крепкий черный чай, пытаясь понять, что происходит. И саму себя. Но, разумеется, ничего не получается. Я чувствую себя так, словно лежу в глубокой свежей яме, а меня хоронят заживо.
Бессилие и глухая обреченность наваливаются на мои плечи.
В душе наступает ночь — не прекрасная, свежая, звездная, украшенная узорчатыми рукавами Млечного Пути, а глухая, безлунная, страшная, с пластилиновым грязным небом и лютым собачьим холодом.
Единственный проблеск света в этой ночи — воспоминание о болезненном притяжении к тому человеку.
Память подсовывает мне фрагмент, в котором я наблюдаю за ее руками, и мне хочется снова дотронуться до ее пальцев.
Я бью себя по лицу, прогоняя видение. Несколько раз — так, что начинает гореть кожа.
Я ненавижу боль, во мне нет аутоагрессии, но она приводит мой разум в относительный порядок.
Это действенное средство успокоения.
Я дышу.
Глубокий вдох — так чтобы легкие наполнились до отказа.
Выдох. Вдох. Выдох. Все в порядке.
Все проблемы можно решить.
Я говорю себе это около сотни раз — как мантру. И успокаиваюсь.
Затем ставлю разрядившийся за ночь телефон на зарядку, и мне тут же начинают звонить — мама, с которой мы договорились, что я напишу ей, когда буду дома; Алиса, потерявшая меня в клубе; Ярослава, которой я перестала отвечать на сообщения; одногруппницы, не понимающие, почему я сегодня не появилась на учебе.
Девчонкам я говорю, что отравилась, — у меня такой слабый голос, что они верят мне. Да и как не верить? Ангелина Ланская — прилежная студентка, не прогуливает университет.
Маме сообщаю, что приехала домой ночью на такси и завалилась спать, забыв обо всем на свете.
То же самое рассказываю и Ярославе, добавляя, что немного перебрала с непривычки.
А Алисе говорю правду — при встрече: она приезжает ко мне, и мы вместе гуляем; на воздухе мне становится куда лучше.
Сначала она кричит на меня, потому что думает, будто я убежала с ее дня рождения и даже не предупредила ее.
А когда я признаюсь, что выпила лишнего, поддавшись на уговоры ее брата и подружек, она сердится на них:
— Да какого черта, а? Зачем они тебя напоили?! Знали же, что ты не по этой части. Еще и одну оставили.
— Я сама виновата, — возражаю я чужим голосом, сама его не узнаю. — Не надо было соглашаться. Дура. Никогда так больше не буду делать.
— Я ужасная подруга, — сокрушается Алиса, держа меня под руку. —Оставила тебя с этими идиотами, сама ушла с ним. Бросила тебя ради парня.
— Все в порядке, — говорю я.
Она не виновата.
— Эта мразь, которая приставала к тебе, ничего не сделала? — спрашивает она с отвращением.
— Нет. Меня выручил один человек.
— Кто?
— Поклонница.
На несколько секунд воцаряется тишина.
— Не поняла. Та самая? — непривычно тихим голосом спрашивает Алиса.
— Да.
Она выдает непечатное слово.
— Рассказывай! — требует подруга. — Рассказывай мне все! Немедленно!
И я рассказываю.
Молчу лишь о том, как меня тянуло к человеку, чьего лица я никогда не видела.
Это кажется мне постыдной тайной, о которой нельзя рассказывать.
Так никогда не рассказывают о сворованной в супермаркете вещи, о съеденных ночью второпях конфетах вприкуску с колбасой, о мелком и подлом обмане хорошего друга, о грязной ночи с парнем своей подруги, о забытом дне рождения матери, которая всегда помнит о праздниках своих детей.
— Полиция, — говорит Алиса. — Однозначно полиция.
— Я тоже об этом думала. Но что я скажу? Она взяла ключи из моей сумочки и привела меня домой. Ничего не сделала. Ничего не взяла. Но если это повторится... Я напишу заявление.
— Я могу пойти с тобой. Это уже совсем не смешно. Она настоящая сталкерша. Приехала за тобой в клуб. Жаль, у нас нет доступа к камерам. Нет, конечно, хорошо, что она защитила тебя от того урода, но... Слушай, Ангелина, а я не поняла, Поклонница его ударила? — оживившись, спрашивает Алиса.
— Я смутно помню, очень плохо осознавала реальность в тот момент, — сознаюсь я виновато. — Кажется, сначала она его оттолкнула так, что тот упал. А потом появились еще двое. Они что-то с ним сделали и буквально утащили.
— Значит, она была не одна, — задумчиво говорит Алиса. — По меньшей мере с ней было двое друзей. Что ты еще о ней помнишь? Может быть, какие-то детали?
— Она была в черной рубашке, рукава закатаны до локтей, — отвечаю я. — А, у нее был перстень в форме волка. Дорогой. Знаешь, я плохо разбираюсь в камнях, но они были необычными. Прозрачные и так ярко сверкали.
— Бриллианты? — удивленно спрашивает подруга.
— Может быть.
— И глаза — глаза были голубыми. Как сапфиры, например. Не у нее, у волка, — с усмешкой говорю я. — Но что нам даст эта информация, Алис?
— Этот клуб принадлежит брату друга Данила. Поэтому мы туда и пошли, — признается она. — Даня там часто бывает, и его друг тоже. Я попробую у них что-нибудь узнать. Вдруг получится? Конечно, записи с камер мне никто не покажет, но почему бы не поспрашивать, верно?
Я пожимаю плечами.
Мне не верится в успех.
Сегодня она снова ночует вместе со мной, но все спокойно.
Никто не ломится в двери, не стучит в окна, не звонит в домофон.
И никто не присылает новых цветов.
Поклонница снова затаилась.
Как волк, выслеживающий добычу.
Утром мы с Алисой отправляемся на учебу. Подруга называет меня героиней — несмотря ни на что, я готова к практическим занятиям. Правда, выгляжу я как человек, который не спал двое суток подряд: помято и с кругами под глазами, которые не получается замазать.
До самого вечера мы находимся на учебе.
Время от времени я переписываюсь с Ярославой, которая все еще болеет. На перемене она присылает мне селфи, сделанное в кровати.
Ярослава лежит на белой подушке, закинув одну руку за голову.
Я пытаюсь понять, есть ли в ней сходство с Поклонницей, но Поклонница выше и шире в плечах, к тому же у них разные формы кистей и пальцев. У Ярославы более худые руки и чуть менее тонкие запястья; кроме того, на предплечьях у нее есть несколько маленьких родинок — если соединить их линией, то получится ромб.
А еще мне кажется, что Поклонница — брюнетка.
В ответ я присылаю Ярославе свое селфи — на фоне унылых стен кабинета.
«Ты грустная», — замечает она с укором.
«Тебе кажется», — отвечаю я.
«Что-то случилось?»
«Нет, все в порядке».
— Раньше ты улыбалась, — садится рядом со мной Алиса.
— В смысле? — хмурюсь я.
— Когда переписывалась с Ярославой, улыбалась. А сегодня нет. Она тебе больше не нравится? Внутри перестало что-то взрываться?
— Ничего и не взрывалось, — отвечаю я с раздражением.
— Так-так-так, я думала, ты в нее влюблена, — качает головой подруга.
— Она мне нравится, — сдержанно замечаю я. — Чтобы влюбиться, нужно еще пообщаться. Понять друг друга.
— Нет, подруга, — уверенно заявляет Алиса, — чтобы влюбиться, достаточно мгновения. Или ты понимаешь, что она твой человек, или нет. Одно из двух.
— Я все еще в процессе понимания, — хмыкаю я.
— Это так не работает. В процессе может прийти симпатия, уважение, дружба, в конце концов. А с любовью, о которой ты так мечтала, иначе. Внутри сразу что-то щелкает. Нет, это не значит, что ты влюбляешься с первого взгляда и кидаешься в объятия. Это значит, что твой мозг, сердце и тело ее запомнили. Понимаешь, в чем фишка?
Алиса мнит себя человеком, который собаку съел на отношениях. Впрочем, она часто оказывается права.
Как-то мы с девчонками смеялись и говорили, что ей лучше работать не с детками, а со взрослыми, у которых сердечные проблемы.
— Ярослава сразу понравилась мне, — задумчиво отвечаю я, вертя в руках ручку.
— И на что ты обратила внимание, когда увидела ее?
— Сначала, наверное, на волосы, — не задумываясь отвечаю я. — Потом на глаза. На лицо. На фигуру.
— То есть сначала ты запала на что-то внешнее? — допытывается Алиса.
— Ну да. Ведь это нормально, — удивленно отвечаю я.
— Нормально, конечно, я и не спорю. Сама люблю красивых, — смеется подруга. — Но когда внутри у тебя что-то вспыхивает по отношению к человеку, то это происходит не потому, что у нее белые волосы и голубые глаза. Это чувство безусловное, фактически на уровне рефлексов. Ты видишь ее и запоминаешь. Твой мозг запоминает твою на нее реакцию, химическую реакцию. А потом уже ты видишь и цвет волос, и цвет глаз, и фигуру, и одежду.
Я снова вспоминаю эпизоды в ванной комнате, в клубе и со злостью понимаю, что по отношению к Поклоннице так и было.
Сначала вспышка притяжения, потом все остальное.
Но не признаюсь.
Даже сама себе.
Для этого мне нужно время.
Алиса права, я слишком упрямая.
Домой я возвращаюсь поздно — мы с девчонками готовим групповой проект, и я пытаюсь выложиться на все сто. Мы занимаемся в гостях у одной из них, Светы, — она живет в центре, неподалеку от университета, — и домой уезжаем часов в одиннадцать.
Алиса, как всегда, готова ночевать со мной, но я говорю, что все в порядке. Мой страх постепенно исчезает.
Ну а демон — демон всегда со мной.
По дороге я разговариваю по телефону. Сначала с мамой, которая приедет через две недели, потом с Ярославой.
— Я скучаю по тебе, — говорит она и кашляет. — Как только поправлюсь, встретимся, хорошо?
— Конечно, — отвечаю я. — Ты продолжишь учить меня кататься.
— Вообще я хотела предложить тебе сходить в кино. Хочешь?
— Хочу. А на какой фильм?
— На какой скажешь, Ангелина. Слово моей девушки — закон.
— Я твоя девушка? — спрашиваю я неожиданно для самой себя.
— А ты не согласна ею быть? — после заминки уточняет Ярослава.
Мне кажется, она расстроена.
И я чувствую себя полной предательницей.
Меня тянуло к другой.
Я хотела поцеловать другую.
Я даже просила ее сделать это, хотя я даже ее не знаю!
— Согласна, — отвечаю я. — Теперь ты моя официальная девушка.
— Да, — смеется Ярослава.
Кажется, она встает и идет куда-то.
И я слышу шум волн.
— Что это? — удивленно спрашиваю я.
— Телевизор, — отмахивается Ярослава.
Шум волн моментально пропадает.
— Выздоравливай скорее, — прошу я. — Я тоже скучаю.
Мы прощаемся, мне настойчиво названивает Алиса.
— Что такое? — говорю я, отвечая на звонок.
— Читай мои сообщения! — шепотом велит подруга и отключается.
От нее приходит десяток сообщений, и я узнаю то, о чем даже не мечтала узнать.
Однако мой телефон не вовремя разрижается — нужно зарядить аккумулятор.
* * *
В просторной и светлой художественной мастерской сотни картин.
Они висят на стенах в тонких красивых рамах, стоят на выбеленном дубовом паркете, прислонившись к кипенно-белым стенам, украшают собой мольберты, лежат на мягком сливочном диване. Большие картины, маленькие, квадратные, прямоугольные — они всюду.
Это их безмолвное царство.
Хозяйка мастерской пишет в технике масляной живописи, поэтому в работе у нее сразу несколько картин.
Они кажутся яркими и в то же время нежными, своеобразными, хотя опытный глаз тотчас заметит подражание прерафаэлитам.
Тут есть портреты — преимущественно красивых спящих девушек, несколько пейзажей, но больше всего картин на евангельские сюжеты.
Особенно много ангелов в светлых одеждах, с сияющими крыльями, протянутыми руками, похожих друг на друга, как братья. Их лица печальны, но света, падающего в мастерскую из больших окон, так много, что кажется, будто эта печаль растворяется в свете и глаза ангелов лучисты и наполнены солнцем.
А еще тут много цветов в вазах.
Все до единого срезаны.
По широкой деревянной лестнице, ведущей на второй уровень, в зону отдыха, спускается молодая девушка лет двадцати семи в длинном халате, запахивая его на ходу.
Она среднего роста, достаточно хрупка, с острыми плечами и мягкой поступью. У нее светлые, почти льняные волосы, собранные в короткий хвост, и светлые глаза, на солнце кажущиеся белло-васильковыми. Лицо у нее тонкое, одухотворенное, даже мечтательное.
И сразу понятно, что мастерская принадлежит ей, а сама она — художница.
Она спускается на нижний уровень, проходит мимо двух стеклянных столов, на которых стоят краски, банки с кистями, бутылки с маслами и растворителями.
Подходит к третьему — к функциональному столу-мольберту, на котором лежат листы с набросками и высится недописанная картина. Художница задумчиво смотрит на холст, потирая подбородок, — что-то ей не нравится.
На нем изображена хрупкая обнаженная девушка.
Она сидит на кровати, застеленной белой шелковой простыней, и прикрывается одеялом.
Сначала кажется, будто бы ее застали без одежды и она стыдливо пытается спрятать себя за куском материи.
Но если присмотреться, можно понять, что в этой работе слишком много скрытого эротизма.
Кошачья грация, призывный взгляд, лукавая полуулыбка.
Девушка не прикрывает себя, напротив, она раскрывает одеяло, и художница словно застала ее за этим моментом и запечатлела.
Она внимательно смотрит на картину.
Длинные карамельно-русые волосы, хрупкий овал лица, карие глаза с золотистыми крапинками, обрамленные длинными ресницами, аккуратный носик, полные губы.
Она естественна и прекрасна.
Это Ангелина.
— Нужно еще поработать над тобой, — сама себе говорит художница. — Ты должна снова мне попозировать. И только попробуй сказать, что устала.
На ее лице появляется довольная улыбка.
Она говорила не сама с собой.
Она говорила с ней.
— Сегодня нужно много успеть, — ласково сообщает картине художница и, что-то насвистывая, направляется к арке, ведущей из мастерской в другое помещение.
На несколько секунд она останавливается у лестницы — под ней находятся стеллажи.
На одних стоят книги по изобразительному искусству и живописи на разных языках, на других статуэтки, а на каких-то — фотографии в деревянных рамах.
Она берет одну из фотографий и протирает стекло рукавом.
Со старого бледного снимка на нее смотрит девочка с льняными волосами лет двенадцати, которая обнимает за плечи свою смеющуюся сестренку.
Художница улыбается воспоминаниям, ставит рамку на место и заворачивает за угол.
Оттуда она возвращается не одна, а с темноволосой девушкой в алом платье. Тащит ее тело за ногу, оставляя на паркете кровавый след.
Все так же что-то напевая, художница с трудом укладывает неподвижное окостеневшее тело на один из диванов, втыкает в волосы лилию и начинает рисовать.
Солнце на улице скрывается за тучи.
В мастерской тотчас темнеет.
На самом деле глаза ангелов на картинах полны скорби — нужно лишь присмотреться к ним получше.