Часть 11
Дома стояла тишина.
Стася уже давно спала — уткнувшись в плюшевого слона и расправив маленькие ладошки по подушке.
Т/и прошла на цыпочках в кухню, достала телефон и поставила его на подоконник, как делала это сотни раз до этого.
Ей не нужен был свет, не нужен был сценарий — только эта тишина и её голос, в темноте, где никто не увидит, насколько сильно она сломана.
Она включила камеру. Несколько секунд смотрела в объектив, прежде чем заговорить.Глаза ещё блестели от слёз, губы дрожали.
— Привет... Стася. Или, может, просто... привет, я. Когда-нибудь. Через много лет...
Пауза.
— Сегодня я его увидела. Твоего отца.
Сердце ударилось, как будто она снова произнесла это вслух впервые.
— Он сидел прямо напротив меня. Такой же, как тогда. Даже не постарел будто. Только... чужой. Не знал, кто я. Не знал, кто ты.
Она провела рукой по лицу, убирая прядь волос, но пальцы дрожали.
— Я хотела рассказать. Правда. Хотела. Но я села в машину и... разревелась, как девчонка. Потому что как? Как рассказать человеку, которого не видел три года, что у него есть дочь? Что ты три года растила этого человечка одна, без поддержки, без слов, без... — её голос сорвался, она прикрыла рот рукой и задержала дыхание, стараясь не разрыдаться снова.
Она выдохнула и посмотрела в камеру, прямо в объектив, так, будто там — будущая взрослая Стася.
— Я не жалею, что у меня есть ты. Ни на секунду. Но я боюсь, что однажды ты спросишь, кто твой папа... и я не смогу ответить. Или... ты решишь, что он тебя бросил. Но он не знал. Он просто не знал.
Она замолчала. Долго. Потом тихо добавила:
— Я не знаю, зачем я всё это записываю. Наверное, чтобы не сойти с ума. Или чтобы ты когда-нибудь посмотрела и поняла: ты — самое лучшее, что со мной случалось. Даже если твоему отцу об этом никогда не скажут.
Она выключила запись.
И осталась сидеть в темноте,
одна,
с открытым сердцем,
и с тем, что, кажется, уже невозможно удержать внутри.
Т/и стояла у окна, укрытая пледом, когда телефон вдруг завибрировал.
Сообщение пришло с неизвестного номера.
Короткое. Без подписи:
«Нам нужно поговорить. Парк. Через 30 минут.»
Она не знала, кто это. Но что-то в этих словах не дало ей проигнорировать.
Сердце ускорило ритм — интуиция подсказывала, что просто так такие вещи не пишут.
Она быстро переоделась: джинсы, чёрное пальто, волосы в низкий пучок.
Позвонила няне — благо, та уже знала, что может приехать в любой момент.
— Стася спит, я ненадолго, если что — сразу звони, — сказала она и, накинув шарф, вышла в ночь.
***
Парк был почти пуст. В воздухе висела тонкая прохлада, деревья тихо шелестели листвой, а фонари рассыпали мягкий свет на дорожки.
Т/и шла медленно, прислушиваясь, и вдруг остановилась —
перед ней, как призрак из прошлого, стоял Глеб.
— Привет, — сказал он спокойно.
Слишком спокойно.
— Ты прекрасно выглядишь. Даже... счастливой.
Т/и нахмурилась, голос её был холоден:
— Что тебе нужно, Глеб?
Он сделал шаг ближе.
— Я хочу всё вернуть. Всё, Т/и. Я думал о тебе всё это время. О нас. Я... Я был дураком. Но теперь всё будет иначе. Мы снова будем вместе. Как раньше.
Она отступила на шаг, чувствуя, как по спине пробегает холод.
— Ничего не будет, Глеб. Между нами — всё. Давно. Мне не нужно это "как раньше". И никогда не нужно было.
Что-то изменилось в его лице. Оно стало жестче, глаза потемнели.
— Ты не поняла. Ты — моя. Ты всегда была моей. Даже если ты пыталась забыть. Даже если была с кем-то другим.
Он шагнул вперёд, и прежде чем она успела среагировать, резко прижал её к дереву, одной рукой сжав её горло.
— Ты МОЯ, слышишь?! Никто не смеет забирать тебя у меня! Даже ты сама!
Т/и забилась, хватая его запястье, но хватка была стальной. Воздух уходил из лёгких, зрение начало мутнеть.
Нет. Нет. Только не так...
И вдруг —
удар.
Глеб отлетел в сторону, с глухим стоном.
Т/и скользнула вниз по дереву, кашляя, хватая ртом воздух, слёзы текли по лицу —но она слышала голос.
Разъярённый, рвущийся:
— Я же сказал тебе ещё четыре года назад — ОНА НЕ ТВОЯ!
Влад.
Он был здесь. Он бил Глеба с яростью, которую вряд ли когда-либо показывал. Без пощады. Без остановки.
В его голосе звенела та самая боль, которую он носил всё это время. За неё. За потерянные годы.
Т/и хотела крикнуть, остановить, сказать хоть что-то —
но тело не слушалось,
глаза закрывались,
мир начал плыть...
И последнее, что она услышала, был его голос —
уже не яростный, а поломанный:
— Т/и! Нет... держись... пожалуйста...
Тьма.