18.
Элиза проснулась от поцелуя в шею. Да, кто-то поцеловал ее.
Но сегодня этим кем-то был вовсе не Вилли.
– Доброе утро, – шепнул ей в ухо Хью. – Я знаю, что вы не спите, леди Гастингс.
Элиза невольно рассмеялась.
– Милорд, откуда вы это знаете?
– Потому что, пользуясь предоставленной мне свободой действий, я, знакомясь с вашим телом, уже давно слушаю ваши вздохи и стоны. – Накрыв ладонью ее грудь, Хью водил по соску большим пальцем. – Мне, как вашему мужу, следует хорошо изучить предмет.
Элиза улыбнулась. Теперь понятно, отчего она вся горела и почему так часто билось ее сердце. Она сладко потянулась – и вдруг обнаружила, что ее ночная сорочка задралась выше талии. А в следующее мгновение она поняла, что Хью полностью обнажен. Ей захотелось свернуться калачиком, но муж, словно разгадав ее намерения, проворно просунул ногу между ее ногами, и эта его волосатая мускулистая нога казалась огромной – не то что ее ножка. Впечатляющее различие, к тому же возбуждающее.
– Где Вилли? – сказала Элиза первое, что пришло в голову.
Грудь мужа сотрясалась от беззвучного смеха.
– Он проснулся раньше меня и завыл, требуя, чтобы его выгуляли, а потом Бернард отвел его на кухню.
– Вот как?.. – пробормотала Элиза и тут же нахмурилась. «Нашла время спрашивать про собаку!» – отчитала она себя.
– Мне пришлось согнать его вчера ночью с кровати, – признался Хью, и рука его, скользнув по животу Элизы, легла меж ее ног.
«А ведь он и впрямь делает со мной все, что хочет», – промелькнуло у нее. Впрочем, ей это нравилось, и она хотела лишь одного – чтобы муж делал это быстрее и энергичнее. – Я бы не хотел начинать нашу семейную жизнь с установления правил, – продолжил Хью, – но одно правило должно соблюдаться неукоснительно: пес спит в своей постели, а я – в своей, со своей женой. – Он легонько прикусил мочку ее уха.
– Ну, если вы, милорд, настаиваете... – пробормотала Элиза, раздвигая ноги и предоставляя мужу еще бо́льшую свободу действий.
– Да, я настаиваю, – проговорил Хью хриплым шепотом, продолжая ласкать Элизу. – Жена моя, – сказал он с ударением на первом слове.
Элиза чувствовала, что с мужем что-то не так, но под его ласками она теряла способность думать, не то что говорить. Стон облегчения сорвался с ее губ, едва он вошел в нее. А потом для нее не существовало ничего, кроме него: кроме его искаженного страстью лица и обжигающего взгляда.
– Моя жена, – хрипло пробормотал он после того, как, запрокинув голову, издал победный крик и содрогнулся всем телом. – Навеки моя...
Элиза поглаживала его по вздымающейся, влажной от пота груди, и сердцу ее, переполненному любовью, было тесно в груди.
– И ты мой навсегда, – с нежностью в голосе прошептала она.
Несколько минут они пролежали без движения, не в силах шевельнуться. Элиза пыталась, но не могла приучить себя к мысли, что этот потрясающий мужчина – ее муж, который к тому же находил ее привлекательной. Она провела ладонью по его мускулистой спине. Ей все еще не до конца верилось в то, что она имела право к нему прикасаться. Хью положил ладонь ей на грудь, и Элиза блаженно вздохнула. Они теперь муж и жена, и у них может появиться ребенок, который еще крепче привяжет их друг к другу. О большем Элиза не могла и мечтать.
– Я люблю тебя, – тихо сказала она.
– Вот и хорошо, – пробормотал Хью. Элиза смущенно засмеялась, а он, приподнявшись на локтях, посмотрел ей в глаза. – Дорогая, чем ты сегодня думаешь заняться?
Элиза заметила, что муж не ответил на ее признание, но не придала этому особого значения. Мужчинам трудно говорить о таких вещах, а что касается поступков, то Хью вполне убедительно продемонстрировал свои к ней чувства.
– Скажи, дорогой, когда в последний раз в этом доме был ремонт?
– Ремонт? – в растерянности переспросил Хью. – Понятия не имею.
Элиза понимающе кивнула. Дом выглядел запущенным и мрачным. Он был и старше, и меньше, чем отцовский, и, увы, не стоял на солнечном холме над рекой. Но это вовсе не означало, что на него можно было махнуть рукой.
– Я думаю поговорить об этом с твоей матерью, – сказала Элиза. – Она так элегантно одета... Но, наверное, у нее нет времени или желания заниматься домом. Гостиная оставляет гнетущее впечатление, а что до этой спальни, то она кого угодно может вогнать в меланхолию.
– Да, верно, – согласился Хью, рассеянно поглаживая жену по волосам, разметавшимся по подушке. – Мой отец не любил Лондон, и потому мы редко наведывались сюда до этого сезона. Последние несколько лет дом сдавали в аренду, и освежить его, конечно, не помешает.
– Что ж, тогда... – Элиза покрепче прижалась к мужу и положила голову ему на плечо. – Я думаю, твоя мама не обидится, если я приглашу ее принять участие в переделке вместе со мной?
Рука мужа замерла на подушке.
– Надеюсь, не обидится. Теперь ты хозяйка дома, дорогая.
Элиза поняла намек.
– Но я вовсе не хочу ее оскорбить. Я... Я совсем не помню свою мать, и мне бы очень хотелось, чтобы твоя привязалась ко мне.
Хью резким движением приподнялся, затем сел, спустив ноги на пол.
– Она не станет возражать, если ты освежишь обстановку в доме, – сказал он, вставая, и тут же накинул халат.
Элиза села в постели, опершись спиной о подушки и натянув одеяло до самого подбородка. Необъяснимое поведение мужа очень ее смущало. Она даже не знала, что сказать.
– У меня сегодня дела в городе, но к ужину я вернусь, – сообщил Хью уже на пути к гардеробной.
Дверь за ним закрылась, и Элизе лишь оставалось гадать, что же она сказала или сделала не так.
Хью умылся, оделся и отправил Бернарда на кухню за Вилли. Мать собак не любила, а Эдит боялась, но он не мог лишить Элизу возможности общаться с любимым питомцем.
Нельзя сказать, чтобы Хью не понимал, что ему лучше бы остаться дома, чтобы помочь жене общаться с его матерью и сестрами и добиться, чтобы те приняли ее в семью. К тому же Элиза подсказала ему идеальный путь к достижению этой цели. Когда они с матерью и сестрами вынужденно переехали в Лондон, мать чуть ли не умоляла его позволить ей выбросить старые пыльные портьеры из гостиной и поменять там мебель. Хью не позволил это сделать лишь потому, что у него не было денег, но сейчас ситуация изменилась к лучшему. Мать должна была прийти в восторг от того, что обзавелась невесткой, которая не только стремилась переустроить дом, но и имела для этого и вкус, и навыки, и средства. От него требовалось только одно – должным образом представить матери планы Элизы, и тогда они обе найдут себе достойное и увлекательное занятие.
Да, все так, но главное на сегодня – поговорить с Ливингстоном и его сыном. Придется держать себя в руках и не реагировать на провокации. Что бы они ни говорили об Элизе, придется молчать. Если бы Эдит не была по уши влюблена в этого Бенвика, Хью не стал бы стараться. Но счастье сестры было для него важнее всего – важнее его собственного счастья и выше гордости. Ради сестры он готов придержать язык и не отвечать на оскорбления.
Выдержка Хью подверглась серьезному испытанию еще до того, как он вышел из дома. Спустившись вниз, он столкнулся с Эдвардом Кроссом – тот только вошел, и дворецкий все еще держал в руках его плащ и шляпу. Увидев спускавшегося по лестнице зятя, Кросс самодовольно ухмыльнулся, и ухмылка эта не могла не вызвать неприязни.
– Доброго утра, лорд Гастингс, – улыбаясь до ушей, сказал Кросс.
– И вам, мистер Кросс, – с легким поклоном ответил граф. – Я вас не ждал.
Тесть приподнял бровь.
– Не ждали? Но мы ведь теперь одна семья.
Эти слова Кросса стали для графа последней каплей.
– Что ж, тогда проходите, – процедил он сквозь зубы и, развернувшись на каблуках, направился к кабинету.
– Зря злитесь, – сказал Кросс, закрыв за собой дверь кабинета. – Я принес вам свадебный подарок.
Он достал из кармана конверт и протянул графу. Хью знал, что находилось в конверте: догадался, еще даже не открыв его. Там были закладные, векселя, долговые расписки и счета. И на каждом из документов красовалась печать и надпись поперек: «Оплачено полностью». Более того, везде красовалась знакомая подпись – подпись отца. Гнев и обида на родителя вспыхнули с новой силой. Пожалуй, на отца Хью сейчас злился сильнее, чем на Эдварда Кросса.
– Спасибо, – пробормотал граф.
– Все, как мы договаривались, – ответил Кросс с ироничной усмешкой. – Я уже дал указание своим поверенным перевести на ваш счет оставшуюся сумму приданого Элизабет. Все шло точно в соответствии с договоренностью, которую они заключили чуть больше месяца назад. Обе стороны выполнили свои обязательства. Вчера, словно по мановению волшебной палочки, Хью из безнадежного должника превратился в богатого человека с перспективами стать еще более богатым. Все долги его оказались оплачены, и в ближайшие дни счет его пополнится еще сорока тысячами фунтов. Но отчего же тогда он не чувствовал радости, а лишь зияющую пустоту в груди?
Хью медленно сложил документы и убрал в ящик стола. Подняв глаза на своего тестя, он сказал:
– Мистер Кросс, вы можете навещать дочь в любое время, когда пожелаете. Покуда Элиза желает вас видеть и принимать, этот дом открыт для вас.
– Как вы любезны... – все с той же усмешкой заметил Кросс.
– Однако наши с вами дела закончены, – продолжил граф. – Со времени нашего первого разговора мне не раз напоминали о том, что вы человек трудный и у вас есть враги.
– У каждого человека есть враги. Смею заметить, что найдется немало людей, которые считают, что власть и положение в обществе достались вам незаслуженно, и эти люди винят во всех своих бедах вас, – проговорил Кросс, скрестив на груди руки.
Пытаясь успокоиться, Хью мысленно досчитал до пяти, и немного помедлив, спросил:
– Что произошло между вами и Ливингстоном?
Кросс, казалось, удивился такому повороту.
– Ничего особенного. – Он пожал плечами. – Мы совместно владели акциями одного горнодобывающего предприятия.
– Он утверждает, что вы его обманули.
– Неужели? – Кросс изобразил удивление. – Знаете, этот Ливингстон – скряга и невежда. Он почему-то вообразил, что получит втрое больше, чем вложил. Но вышло не так, как он хотел.
Хью тоже считал Ливингстона скрягой, но ждать от Кросса, что он признает себя виновным в обмане... Это было бы странно.
– Не похоже, чтобы вы сильно переживаете из-за того, что вас считают мошенником, – заметил граф.
– Мнение Ливингстона и ему подобных меня не волнует, – с брезгливым презрением сказал Кросс.
Хью при всем желании не мог позволить себя такую же независимость от чужого мнения. В конце концов, Ливингстону предстояло стать его тестем – если, конечно, удастся переубедить виконта...
– Ливингстон и ему подобные составляют общество, в котором я живу, – проговорил Хью. – И мне приходится считаться с их мнением.
Кросс смерил зятя внимательным взглядом, и помолчав, сказал:
– Я мало что могу сделать для того, чтобы Ливингстон изменил мнение обо мне к лучшему. Если бы наш с ним временный союз принес ему прибыль, он не стал бы думать обо мне лучше. Для него я так бы и остался простолюдином, плебеем. Но ведь и вы считали так же, милорд.
– Должен признаться, что я вообще никогда не думал о вас до того, как вы вторглись в мою жизнь.
Кросс ухмыльнулся.
– И вторжение обернулось для вас немалой выгодой, верно?
Кросс был прав, и это ужасно раздражало.
– Я очень надеюсь, что все, что сделано, сделано к лучшему, поскольку я брал на себя обязательства длиной в жизнь, – сказал Хью.
Ухмылка сползла с лица Кросса, и он пробурчал:
– Вы о чем?..
«Будь что будет», – подумал Хью. Этот человек не понимал намеков, так что не стоило деликатничать.
– Я бы предпочел видеть вас не очень часто, а лучше – вообще никогда не видеть, – произнес граф.
Кросс усмехнулся, но взгляд его был тяжелым.
– Вот как? Значит, я могу посещать только Элизу?
– И было бы очень желательно, чтобы вы извещали о своем приезде заранее, – добавил Хью.
– Чтобы вы, все прочие, могли уйти до моего прихода, дабы не замараться? – со смешком осведомился Кросс. – А как вы объясните это своей жене?
– Я не собираюсь ничего объяснять, – заявил Хью. – Я просто запланирую на это время какое-нибудь дело, которое потребует моего присутствия в другом месте, с тем чтобы вы могли общаться с дочерью сколь угодно долго и без помех. – Но куда важнее вывести из дома мать и сестер. С Элизой они согласны вести себя корректно, но не с ее отцом. – А если из-за вас, Кросс, Бенвик бросит Эдит, то в доме разразится гражданская война.
– А как насчет детей? – сквозь зубы процедил Кросс.
Хью не стал обострять ситуацию.
– Мы решим этот вопрос, если возникнет необходимость.
– «Когда», а не «если», – поправил Кросс. – Я рассчитываю увидеть своих внуков.
Немного поколебавшись, Хью кивнул. Он надеялся обзавестись наследником, желательно – не одним. Из Элизы получится прекрасная мать, любящая и заботливая. Но, черт возьми, он не допустит, чтобы Кросс оказывал влияние на его детей. Конечно, он сможет их видеть и сможет с ними играть, но не более того.
Несколько долгих секунд они в мрачном молчании сверлили друг друга взглядами. Первым сдался Кросс: усмехнувшись, церемонно поклонился и сказал:
– Как вам будет угодно, милорд.
– Мистер Кросс, – тщательно подбирая слова, проговорил Хью, – я не хочу, чтобы мы стали врагами. Элиза теперь моя жена, что делает нас членами одной семьи. Я вчера поклялся перед Богом почитать ее и защищать, и я буду верен этой клятве. Но ваше вмешательство в мои дела и то, как вы мной манипулировали, вызывает во мне далеко не лучшие чувства. Я не могу заставить себя относиться к вам как к другу.
– Я этого и не требую, – сказал Кросс. – Я все понимаю. Предметом сделки была не наша дружба. Я платил за то, чтобы у моей дочери появился хороший муж. Пока вы будете для нее хорошим мужем, мы с вами не станем ссориться. Если желаете, я избавлю вас от своего присутствия и не стану чернить в глазах Элизы. Но, Гастингс, если вы не будете хорошим мужем, то хорошенько запомните: я вам не друг, поэтому ради своей дочери пойду на все.
С этими словами мистер Кросс поклонился и вышел из комнаты.