Archive of Fear

Я очнулась на той самой скамейке в плену раздевалки. Голова раскалывалась на части – тупая, пульсирующая боль молотом била по вискам при каждом, даже самом мимолетном, движении. С трудом разомкнув веки, я несколько долгих секунд бессмысленно таращилась в потолок, пытаясь поймать ускользающие мысли, словно бабочек сачком. Постепенно сознание прояснялось, и вместе с ним возвращалась леденящая кровь ясность: что-то обернулось кромешным кошмаром.

Собрав волю в кулак, я приподнялась, судорожно вцепившись в свою голову. Ладони плясали в лихорадочной дрожи. Окинув взглядом раздевалку, я осознала звенящее одиночество. Ни тени Тома, ни призрака Дилана – лишь мертвая тишина, пронзаемая хриплым эхом моего прерывистого дыхания.

Едва успев осознать катастрофу, я услышала за дверью крадущиеся шорохи и приглушённые демонические голоса.

– Каулитц тебя на куски порвёт, если увидит его, – прошипел Дилан. В его голосе сквозило напряжение, почти парализующий страх.

Я нахмурилась, словно хищник, напрягая слух. Внутри всё сжалось в тугой болезненный узел. Кого «его»? Что за дьявольский сценарий разворачивается здесь?

И только сейчас до меня дошло с обжигающей очевидностью: нужно искать лазейку во тьму. Глаза заметались по помещению, словно крысы, цепляясь за каждую деталь, за каждую соломинку надежды. Взгляд замер на тёмном углу возле шкафчика Тома – глубокий проём, зияющая пропасть, почти незаметный с порога. Если я растворюсь там, меня поглотит тень.

С трудом поднявшись, я заметила свои каблуки, брошенные рядом со скамейкой, словно улика. Схватив их, я на цыпочках, словно призрак, поплыла к спасительному проёму. Каждый шаг отдавался адской болью в стопах – тонкие ремешки туфель, будто змеи, впивались в кожу, но я больше не чувствовала ничего, кроме животного страха. Добравшись до укрытия, я присела на корточки, прижав ладонь к губам, словно пытаясь запечатать крик внутри, заглушить предательское дыхание.

За дверью вновь прозвучал голос Дилана:

– Я ненадолго. Будь осторожен, – бросил он и разразился жутким, безумным хохотом.

Шаги начали стихать – значит, он оставил меня на растерзание зверю.

Сердце колотилось в груди, словно пойманная птица, рвущаяся на свободу. Я пыталась дышать ровно, но паника накатывала ледяными волнами, заставляя пальцы превращаться в каменные кулаки. В голове роились обрывки мыслей, как вороньё над полем битвы: Что он теперь сделает? Ринется проверять шкафчик? Почувствует мой запах, поймёт, что я здесь была?

Дверь распахнулась с яростью разъярённого дьявола, и я едва не выронила каблук, словно последнее оружие. Дыхание перехватило, когда в проёме возникла высокая, накачанная фигура Тома, сотканная из тени и ярости. Он захлопнул дверь с оглушительным грохотом, и я зажмурилась, словно готовясь к удару. «Обязательно было так громко?!» – пронеслось в голове, а боль в висках вспыхнула с новой силой, пульсируя в такт бешеному барабану в груди.

Я осталась одна в этой клетке с хищником. Тело содрогнулось в нервной дрожи, пальцы судорожно вцепились в каблуки, словно в спасательный круг, до боли в костях. Я боялась даже пошевелиться, боялась издать хоть малейший звук, который выдаст меня.

Том сжал кулак. Едва слышно, почти небрежно, но по раздевалке разнёсся сухой, пугающий хруст разминаемых суставов, словно предвестник бури. Я подняла взгляд. Его глаза… не холодные – злобные, сапфирово-черные, пронизывающие каждую тень в комнате, выжигающие душу.

Он шагнул ближе к шкафчикам. Его массивная фигура отбрасывала зловещую тень на бетонный пол. Я уловила движение краем глаза, но он прошёл мимо моего укрытия, словно не замечая меня. Волосы на затылке встали дыбом, словно повинуясь инстинкту самосохранения. В груди змеёй свернулось предчувствие: он знает, что я здесь. Что в любой момент вытащит меня из моего укрытия, как загнанную крысу, и…

Я перестала дышать. Любой шорох мог стать моим последним.

Вдруг раздался громкий, режущий слух скрип – Том распахнул дверцу одного из шкафчиков. Не своего. Тяжёлый, зловещий звук был настолько резким, что я инстинктивно прижалась к холодной стене, чувствуя, как по спине медленно стекает капля холодного пота.

Слышала, как он шарит внутри, словно ищет добычу. А потом – звук, от которого внутри всё оборвалось и превратилось в ледяную пустыню: звон стекла, хрустальный перезвон агонии, будто он достал бутылку. Пиво? Я не могла видеть, но звук был безошибочен, словно выстрел в тишине. Голова лихорадочно работала, пытаясь понять, что он планирует, но паника заглушала любые попытки здраво рассуждать.

Я сосредоточилась только на одном – не шевелиться, не издавать ни звука, превратиться в тень.

Щелчок. Том открыл банку. Крышка с лёгким металлическим звоном покатилась по полу, как последняя надежда. Я замерла, молясь, чтобы он не заметил ничего, что выдаст меня.

Тишина. Только его тяжёлое дыхание и приглушённый звон металла, словно похоронный колокол.

А потом – шаг. Один. Второй. Он двинулся в сторону моего укрытия.

Том отпрянул от банки, словно от змеи, выпустил из груди сдавленный стон и жадно прильнул к ней снова, словно путник, нашедший в пустыне оазис. Осушил до дна, пока не осталось ни капли надежды. Тишина повисла, как дамоклов меч, и я замерла в ожидании неминуемого.

Он смял банку в комок безысходности и с силой швырнул на пол, словно выплеснул всю свою боль. Она покатилась в сторону скамейки, и тут я увидела… чёрное предзнаменование. Моя заколка, большая, как вороново крыло, та самая, что ещё недавно украшала мои волосы, лежала там, словно потерянная душа.

Я затаила дыхание, молясь, чтобы он не заметил эту улику, эту связь между нами. Но словно дьявол, услышав мои мольбы, Том повернул голову именно туда. Шаги его стали медленнее, как у хищника, крадущегося к добыче. Наклонился и поднял заколку, словно она была хрупким сокровищем.

Долго сидел, не отрывая глаз от чёрного осколка моей души в его ладони, нежно поглаживая его пальцем, словно гладил раненого зверька. В его глазах промелькнула тень – то ли призрак раскаяния, то ли отблеск угасших воспоминаний. Потом, словно очнувшись от наваждения, он спрятал её в карман шорт, словно украл часть меня.

Я прижала руку ко рту, чтобы задушить крик, рвущийся наружу. Сердце колотилось в груди, как пойманная птица, готовое вырваться на свободу.

Вдруг он вскочил, словно ужаленный, прорычал ругательство сквозь стиснутые зубы и двинулся ко мне – а точнее, к своему шкафчику. Дверца с яростью захлопнулась, ударившись о соседнюю, словно бросая вызов тишине. Том лихорадочно рылся в вещах, словно искал спасение, воздух.

Неожиданно дверь раздевалки распахнулась, словно впуская сквозняк перемен. Мои пальцы заплясали в паническом танце, но я стиснула их в кулаки, пытаясь удержать ускользающее самообладание.

Голос Дилана разорвал тишину, как выстрел:

— Успокойся, брат. Успеешь ещё воткнуть себе шприц с этой дрянью, — процедил он с ухмылкой, от которой внутри меня всё сжалось в ледяной комок.

«С этой дрянью?!» Эта мысль обрушилась на меня, как лавина, погребая под собой остатки надежды. Он имеет в виду наркотики? Том… Том – наркоман?!

Том обернулся, его лицо исказилось гримасой боли и ярости. Он сжал кулаки, готовый к схватке, но тут же разжал их, словно отпустил на волю своих демонов.

Дилан, словно гиена, учуявшая брешь в броне противника, обнажил хищный оскал и, волоча ноги в мерзком подобии танца, пропахал раздевалку звуком своих кроссовок, словно затачивая лезвие о мои нервы. Остановившись в опасной близости от Тома, он наклонился, словно делился запретным знанием, и прошипел:

— Кстати… тебя там ждут две новенькие медсестрички. Специально вызвал, чтобы подлатали. Формально — раны, — пауза нагнетала, звенела в воздухе, — а неформально… ну, как душа пожелает. Может, не погнушаются мануальной терапией. Или оральной.

Внутри меня всё взбунтовалось. Словно смрад из коллектора окатил лицо. Челюсти свело судорогой, и я уверилась, что вот-вот услышу хруст костей. Мерзость. Отвращение. Впрочем, чего ещё ждать? «Каков командир, такова и рота». В нём было всё: гнусная бравада, липкая похоть, болезненное наслаждение властью над теми, кого он причислял к «своим».

Но хуже всего – выдержка Тома. Его странная, пугающая заторможенность.

Я с трудом сглотнула, пытаясь унять дрожь в горле, но только усугубила её. Что это за театр абсурда, эта инфернальная труппа? Они распоряжаются женщинами, словно расходным материалом, швыряют их, как кость псам, осыпают деньгами, как мусором. Безразличие. Тотальное. Важно лишь удовлетворить свою гнилую, извращённую похоть.

Отвратительные.

Твари.

Заслуживающие возмездия.

Жгучая мысль пронзила меня, словно молния. Ярость затмила страх.

Но тут раздевалку сковала мёртвая, всепоглощающая тишина, от которой кровь застыла в жилах. Словно воздух испарился. Словно они почувствовали меня. Моё присутствие. Моё дыхание. Мой страх.

Сердце бешено колотилось, ладонь судорожно зажала рот. Веки плотно сомкнулись в ожидании неминуемого. В следующее мгновение меня схватят за волосы, вытащат из убежища и…

Убьют.

Но вместо этого раздался оглушительный грохот.

Том с такой яростью обрушил дверцу шкафчика, что металл взвыл, зазвенел, словно молил о пощаде. Эхо прокатилось по помещению, ударив мне в грудь.

Озарение опалило кровь: слова Дилана… задели его. За живое.

Том ринулся к Дилану с яростью берсерка, с неудержимой скоростью, от которой у меня перехватило дыхание. Он был воплощением натянутой тетивы, готовой оборваться и разорвать цель в клочья.

Но Дилан…

Дилан оставался невозмутим.

Он бесцеремонно, по-отечески похлопал Тома по плечу, словно тот не балансировал на грани взрыва.

— Всё нормально, брат, — промурлыкал он ледяным, ползучим голосом, от которого меня снова замутило. — Выплесни свой гнев на них.

Сказано это было с такой хищной, отталкивающей уверенностью, словно речь шла о соре. Словно женщину, личность, человека можно отдать на растерзание, чтобы «успокоить зверя».

Подступила тошнота.

Грудь сдавило, пальцы онемели от ужаса. И всё же я не могла отвести взгляда: Том замер, словно статуя, плечи его подрагивали, кулаки побелели от напряжения.

Он явно боролся не с Диланом.

А с самим собой.

Том и Дилан замерли, словно по негласному сигналу, будто незримый механизм одновременно остановил их. Тишина обрушилась, натянувшись до предела, подобно струне камертона, готовой издать оглушительный диссонанс, но вместо этого резкого аккорда они почти синхронно развернулись к выходу.

Движения, отмеченные печатью единодушия, – одинаково резкие, словно импульс от нейронального разряда, и в то же время исполненные тягучей тяжести, напоминая замедленную съемку.

Шаги – выверенные, словно откалиброванные метрономом, и полные уверенности, как у исследователей, вошедших в неизведанную зону.

В следующее мгновение дверь раздевалки, подчиняясь законам физики, с силой захлопнулась, породив звуковую волну такой амплитуды, что пол ощутимо завибрировал, передавая энергию колебаний. Воздушные массы содрогнулись. Эхо отразилось от стен, достигнув моего височного отдела и вызвав знакомую пульсирующую боль, подобную головной боли напряжения.

Лишь когда затух последний реверберационный отголосок, я осознала, что все это время находилась в состоянии нервного паралича, застыв с широко открытыми глазами и не совершив ни единого моргания.

Я медленно опустила дрожащие руки от лица, обнаружив, что пальцы сведены болезненной судорогой, вызванной, вероятно, выбросом адреналина и последующим спазмом сосудов.

Меня окатила новая волна боли – физиологическая реакция на пережитый стресс. Лёгкие жгло, будто их поверхность подвергли воздействию абразивного материала. Я пыталась жадно хватать воздух, но каждый вдох казался неполным, будто массивная преграда давила на грудную клетку, препятствуя нормальной вентиляции легких.

Ещё несколько секунд я оставалась неподвижной, прижавшись спиной к холодной стене, полностью подчинив себя воле контроля.

Я слушала.

Фильтровала каждый звук, классифицируя каждый возможный шорох, как звуковой аналитик, стремящийся отделить полезный сигнал от шумовой помехи.

Мне требовалось абсолютное подтверждение.

Безоговорочная уверенность, подкрепленная данными сенсорного восприятия.

Вязкая тишина, словно плотный эфир, заполняла пространство.

И когда я осмелилась позволить себе осуществить медленный, осторожный выдох… он вырвался из меня обжигающей струей, словно пар из раскалённой турбины. Лёгкие горели, как после анаэробной нагрузки на пределе физических возможностей.

Но они покинули помещение.

Раздевалка – пуста.

Я – жива. Пока.

Осознание опасности порождает потребность в ответных действиях, направленных на обеспечение безопасности.

Я медленно поднялась на ноги – словно примеряя чужие, онемевшие конечности. Они горели, будто перетянутые жгутом, каждая клеточка кричала в протесте: "Не двигайся! Молю, не смей!"

Но я должна была. Иначе – гибель.

Меня качнуло, мир поплыл. В отчаянии я вцепилась в холодный металл шкафчика. Пальцы оставили влажный след, ощущая ледяную шероховатость и дрожь собственного тела, трепещущего словно загнанная птица.

Превозмогая боль, стиснув зубы до скрипа, я выпрямилась. Ноги дрожали, готовые подломиться в любую секунду. Ступни обжигало нестерпимо, словно я ступала по ледяным иглам. Обезболивающее страха больше не действовало.

Оторвавшись от липкой тьмы угла, я двинулась вперед – осторожно, крадучись, как зверь, выползающий из норы после смертельного выстрела. Холод пола проникал сквозь подошвы, леденя кровь, парализуя волю.

И снова мой взгляд – словно против воли – упал на шкафчик Тома.

Что-то тянуло меня к нему, как магнитом.

Будто там, внутри, хранилась тайна, что не должна была коснуться меня, которую мне не следовало даже видеть. Дверца едва приоткрыта, а из щели сочится тьма, густая, как чернила предчувствия.

Мысли вихрем ворвались в голову, но я не успела их различить – потому что внезапно…

В руке запульсировала вибрация.

Я вздрогнула, едва не выронив телефон. Каблук предательски подвернулся, и я едва удержалась на ногах, стиснув зубы до хруста.

Звонок.

Громкий, пронзительный, разрывающий тишину, словно автоматная очередь в бетонном бункере. Эхо разлетелось по раздевалке, острыми осколками звука ударив в стены.

Пальцы дрожали в отчаянии – от неожиданности, от страха, что этот звонок услышит кто-то еще. Они ушли… но далеко ли?

Судорожно накинув каблуки – ремешки болезненно впились в натертую кожу, заставив меня задохнуться от боли – я схватила телефон. Экран дрожал в унисон с моей рукой.

Имя на экране поразило, как пощечина:

Майл

Черт.

Черт.

Я забыла. Забыла, что он ждет.

Я нервно сглотнула, судорожно перехватывая телефон — пальцы прострелило короткой, но ощутимой дрожью, словно от прикосновения статического электричества.

— Майл? — мой голос дрогнул, сорвавшись на сиплый шёпот.

— Шэрилл, чёрт возьми, где ты?! — его слова обрушились на меня оглушительным эхом, пробиваясь сквозь ревущую толпу, словно пистолетные выстрелы. Каждое слово врезалось в сознание.

Я замерла, ледяной комок страха болезненно сдавил грудь.

— Я… я всё ещё внутри… — прошептала я, чувствуя, как реальность вокруг сжимается, оставляя лишь узкую полоску света и оглушительный, пульсирующий гул в ушах. Я потеряла ориентацию.

Майл выдохнул с надрывом, тяжело.

— Слушай внимательно. Только что видел Дилана и Тома. Дилан приблизился к нему, прошептал что-то на ухо — и Том словно вздрогнул, понимаешь? Небольшой нервный тик. Будто его пронзило изнутри. И они вдвоём направились в сторону VIP-зоны, где сейчас околачиваются букмекеры и какие-то тёмные личности. Очень мутные типы. Мне это совсем не нравится.

Меня словно окатили ледяной водой. Внутри всё оборвалось.

— И… — я с трудом сглотнула пересохший комок. — А Том? Что он делал?

— Вот тут полный кошмар, — Майл понизил голос, но его слова от этого стали только острее. — Том потом ускользнул в дальнюю часть склада. Знаешь, где коридор за решётками, где обычно дежурит медпункт? Так вот… там стояли две медсестры в белоснежных халатах. Не из их будки, не с ринга. Я их вижу впервые. И Том…

Он замолчал на мгновение, пока мои ладони не покрылись липким потом, и телефон едва не выскользнул из рук.

— Том повёл их в подсобное помещение за рингом. Просто взял за руки и потащил за собой. Они даже не сопротивлялись. Словно точно знали, куда идут.

Меня сковал обжигающий холод. Слишком холодно. Даже воздух вокруг стал вязким и тяжёлым, словно его приходилось вдыхать сквозь толщу воды.

Я едва успела перевести дух, как слова вырвались наружу, словно не принадлежали мне:

— Уже иду… — пробормотала я, ощущая, как сердце стучит в груди с частотой, превышающей нормальные показатели.

— Шевелись, — отрезал Майл, и в его голосе сталь стала ещё острее. — Жду в коридоре. Не заставляй ждать, Шэрилл.

— Иду, — выдавила я и, прервав соединение, спрятала устройство связи в карман брюк.

Легкая дрожь все еще пробивалась сквозь пальцы, словно от воздействия низких температур, но я сжала кулаки до побелевших костяшек, подавляя физиологическую реакцию.

Мой взгляд задержался на шкафчике Тома. На едва приоткрытой дверце. На темной щели, скрывавшей папку с документами.

Казалось, она смотрит на меня. Будто ждет.

Я медленно коснулась холодной поверхности металла, закрывая дверцу, и лишь затем повернулась к выходу.

Тяжесть давила на дверь, когда я распахнула ее, зажмурившись, будто могла раствориться в темноте, избежав реальности.

Звук каблуков резонировал в коридоре с интенсивностью, превышающей акустический комфорт.

Каждый шаг казался невыносимо громким, слишком отчетливым, но я старалась ступать бесшумно, словно балерина, крадущаяся по сцене.

Воздух был насыщен парами этанола, продуктами потоотделения и напряжением, характерным для мест, где каждый пытается скрыть свою уязвимость. Концентрация вредных веществ в воздухе, вероятно, превышала допустимые нормы, установленные санитарными правилами и нормами.

Цок… цок… цок…

Каблуки выбивали неровный ритм, а меня преследовало ощущение дежавю, словно попала в стробоскопический эффект.

Я обернулась.

Пусто.

Отсутствие каких-либо звуков, за исключением естественного шума.

Но ощущение наблюдения не покидало.

И тогда впереди, в конце коридора, появилась знакомая фигура.

Силуэт стоял ко мне спиной, слегка наклонив голову, словно пытаясь отделить значимый сигнал от общего шума склада.

Майл.

Волна облегчения захлестнула меня, и я непроизвольно ускорила шаг, переходя на легкий бег.

Когда я почти достигла его, он резко развернулся.

Его взгляд…

В нем была дихотомия чувств: тревога, страх и гнев, смешанные в такой пропорции, что доминирующий компонент оставался неизвестным.

Он подошел ко мне, его руки крепко сжали мои плечи, вызывая локальное повышение температуры кожи.

Он наклонился ближе, настолько близко, что я почувствовала теплое дуновение воздуха у виска…

и сложный аромат, представлявший собой комбинацию этанола, одеколона и едва уловимых нот виски.

— Ты совсем потеряла голову? — прошипел он, сверля меня взглядом.

Я открыла рот, чувствуя, как слова выстраиваются в тесную очередь, толкаясь и рвясь наружу, подобно бурлящему потоку, стремящемуся прорвать плотину.

— Майл… я нашла папку. В его шкафчике.

— Что ты сделала?! — его голос обрубил мои слова подобно гильотине, не давая им завершиться.

Пальцы, сжимавшие мои плечи, усилили хватку. Не боль, но предчувствие беды, как перед штормом. Этот захват — проявление не заботы, а животного страха, что тщательно выстроенное здание рухнет в одно мгновение.

— Ты вообще осознаёшь последствия своих действий?! — его голос дрогнул, понизился до угрожающего баритона. — Ты понимаешь, что если бы он вернулся на тридцать секунд раньше, ты бы здесь не стояла и не объясняла мне ничего?!

Я хранила молчание. Намеренно. Предоставила ему возможность высвободить ярость, подобно пожару, которому дают выжечь весь кислород в замкнутом пространстве.

— Это не журналистское расследование, Шэрилл. Это не безобидное «я просто посмотрю». Это люди, которые, по словам экспертов в области криминалистики, систематически уничтожают улики и свидетелей. Ты могла...

— О, прекрати, — перебила я, отрезая его поток слов резким, почти ленивым движением.

Он осекся, словно пораженный разрядом тока.

Я выпрямилась, словно сбрасывая с плеч бремя его прикосновений, словно стряхивая пыль. Подбородок вздернут. Несмотря на дрожь, бушующую внутри, я натянула маску – холодную, колючую, непроницаемую.

Стерва.

Воплощение этой роли.

— Не читай мне мораль, — произнесла я тихо, каждое слово было выверено и пропитано ледяным спокойствием. — Я не первокурсница, заблудившаяся на организованной экскурсии. Я прекрасно осознавала риски, на которые шла.

— Ты не могла их предугадать в полной мере, — процедил он, словно отраву.

Усмешка скривила мои губы. Криво. Ядовито.

— Неужели? А ты, значит, знал? — приблизилась на шаг, сокращая опасное расстояние между нами.

— Ты видел признаки их деятельности. Ты слышал их сексистские заявления, их уничижительные комментарии о женщинах, что является устойчивым признаком мизогинии. И все равно стоишь здесь и читаешь мне нотации об «опасности»?

Он открыл рот, но я не дала ему возможности вставить и слова.

— В этой папке, Майл, — я коснулась пальцем его груди, словно поставила печать, — не просто обрывки компромата. Там ключ к разгадке. Фотодокументы. Имена фигурантов. Даты важных событий. Даже те малые фрагменты, что я успела увидеть, однозначно указывают на то, что это не кустарные махинации Тома. Это спланированная система.

Он побледнел, как полотно.

— Ты обыскивала его личные вещи… — проговорил он медленно, будто пробуя горький плод на вкус.

— Да, обыскивала, — сухо констатировала я, пожимая плечами. — И если ты собираешься исполнить роль заботливого старшего брата, то ты опоздал. Я уже закончила свою работу.

Майл провел ладонью по лицу, выпустил сквозь стиснутые зубы тяжелый вздох. В его чертах смешались гнев и понимание, образуя сложную мозаику, которую я слишком хорошо умела читать.

— Ты представляешь, что они сделают, если поймут, что тебе что-то известно? — тихо произнес он, словно боялся быть услышанным.

Я наклонилась к нему, сокращая расстояние до критических двух сантиметров. Мое дыхание обжигало его лицо.

— А ты представляешь, что они уже творят с другими? – прошептала я, понизив голос до шепота, в котором звенела сталь. - Разница лишь в том, что я не собираюсь закрывать на это глаза.

Он долго сверлил меня взглядом. Слишком долго.

Затем резко отвернулся, взорвался тихим ругательством и шагнул к стене, с силой облокотившись на нее ладонью.

— Черт… — выдохнул он с надрывом. — Ты меня в могилу сведешь.

Я позволила себе еле заметную, почти издевательскую улыбку, скользнувшую по моим губам.

— Расслабься, Майл.

Если уж кто-то и играет с огнем… — я слегка наклонила голову, словно прислушиваясь к внутреннему голосу, — …то я научилась не обжигаться.

Внутри все было совершенно иначе.

Но это он не должен был увидеть.

Я продолжала балансировать на грани, сохраняя маску вызывающего спокойствия: подбородок вздернут, взгляд острее бритвы, губы тронуты ленивой, почти оскорбительной полуусмешкой. Казалось, будто мне все безразлично. Словно внутри не бушевал ураган, готовый обрушиться на мир.

И, судя по всему, именно эта отчаянная бравада стала последней каплей.

Майл стремительно преодолел разделяющее нас расстояние и, не церемонясь, сжал мое запястье. Хватка была жесткой, не причиняющей физической боли, но исключающей малейшую возможность сопротивления.

— Все. Хватит, — отрезал он, словно вынес приговор.

И, не давая опомниться, потащил к выходу.

Он двигался с такой неумолимой скоростью, что мне едва удавалось поспевать за ним. Каблуки отчаянно скребли по паркету, дыхание сбивалось, а запястье горело под его властной хваткой, напоминая о реальном. Коридор вытянулся, превратившись в зловещий тоннель, испещренный полосами света, а дверь в конце, символ спасения, приближалась с каждым его шагом с неостановимой неотвратимостью.

Чем стремительнее мы неслись вперед, тем отчетливее ощущалось, как воздух за спиной становится чище, словно липкий кошмар, наконец, отступал, теряя хватку.

Дверь.

Резкий рывок.

Обжигающий ночной воздух, ворвавшийся в лицо, подействовал отрезвляюще, сильнее любой пощечины.

Я выдернула руку, освобождаясь от его хватки с нарочитой демонстративностью. Запястье пульсировало огнем, но я даже не прикоснулась к нему, руководствуясь одним лишь упрямством.

И тогда я увидела его машину.

Она стояла все там же, неподвижная и величественная. Черный металл, массивная геометрия кузова – почти успокаивающая своей осязаемостью. Словно надежный якорь в бушующем море.

Майл, не проронив ни слова, распахнул пассажирскую дверь.

Я скользнула внутрь, не оборачиваясь.

Он обошел капот, и я поймала себя на презрительной усмешке – тонкой, дерзкой, словно все произошедшее было лишь тщательно отрепетированной сценой, а не настоящим спуском в ад за этими стенами.

Он занял место за рулем.

Я поспешно пристегнула ремень безопасности, резким движением откинула прядь волос со лба, пытаясь восстановить хотя бы видимость контроля над собой.

Двигатель тихо зарычал, пробуждаясь к жизни.

Машина плавно тронулась с места, вырываясь из плена кошмара, оставляя его позади, там, где ему и место.

В салоне повисла тишина.

Не та, уютная и безмятежная. А плотная, густая, пропитанная невысказанными словами и утаенными чувствами.

Майл вел машину уверенно и сосредоточенно. Одна его рука покоилась на обшивке двери, вторая – свободно, почти лениво – управляла рулем. Но ярость, бушевавшая в нем, никуда не исчезла – она чувствовалась в напряженной линии плеч, в стиснутых челюстях, в том, как он избегал моего взгляда.

Я закатила глаза, отворачиваясь к окну.

Ночной Лондон проплывал мимо – калейдоскоп огней, отражающихся в мокром асфальте, витрины магазинов, ажурные мосты, призрачные тени людей, живущих своей обычной жизнью. Время текло причудливо, одновременно стремительно и тягуче, словно город пытался убаюкать, убедить, что все уже позади.

Моя рука непроизвольно скользнула к колену и сжала его с такой силой, что на коже проступили белые пятна.

Не от страха.

От ярости.

Собственной.

Я всё так же держала на лице лёгкую, раздражающую ухмылку — ту самую, за которой удобно прятать дрожь. Смотрела в окно, будто мне было скучно, будто весь этот ад — лишь неудачный эпизод.

— Как ты вообще туда попала? — наконец спросил Майл, не поворачивая головы. — В раздевалку. И как тебя никто не заметил?

Я медленно повернулась к нему, прищурилась, уголок губ дёрнулся вверх.

— Хочешь версию для протокола или настоящую? — бросила я лениво.

Он коротко выдохнул.

— Говори.

Я на секунду опустила взгляд, словно собираясь с мыслями. На самом деле — вспоминая.

— Пока ты искал документы, — начала я спокойнее, чем чувствовала, — я пошла в раздевалку. Думала, проверю быстро и выйду.

Пауза. Короткая. Липкая.

Перед глазами вспыхнула картинка: заколка в его пальцах. Близость. Опасная, невозможная. Слишком.

— Там… — я чуть сжала губы, но тут же вернула ухмылку, — всё пошло не по плану.

Я перевела дыхание и продолжила:

— Я нашла шкафчик Тома. Открыла. И внутри была папка. А рядом мои фотографии.

Майл резко повернул голову, но я не дала ему перебить.

— Разные. В разных местах. Некоторые я даже не помню.

Я пожала плечом, будто это пустяк.

— Потом я услышала шаги. Они возвращались. Быстро. И выхода у меня уже не было.

Машина мчалась по ночной дороге, а я говорила, словно пересказывая чужую историю.

— Они зашли. Я была в таком состоянии, что едва стояла на ногах. Голова кружилась, тело не слушалось.

Я усмехнулась, но в улыбке было что-то треснувшее.

— Том зашёл последним. И в этот момент я сделала шаг… и всё. Потемнело. Я просто… упала. Прямо ему в руки.

Майл сжал руль сильнее, но молчал.

— Очнулась уже в раздевалке. На скамейке, — продолжила я. — Быстро спряталась за углом, в одном из проёмов. Выйти не могла — за дверью стоял Дилан.

Я на секунду прикрыла глаза, затем открыла.

— Потом вошёл Том. Он начал пить пиво… и, кажется, хотел воткнуть себе какие-то шприцы. Но Дилан его отвлёк.

Я усмехнулась шире, холоднее.

— Сказал, что его ждут медсестры. Что они могут «обработать раны». Ну и… — я чуть наклонила голову, — ртом тоже поработать.

Я закончила рассказ той самой ухмылкой — острой, вызывающей, почти насмешливой.

Будто всё это меня не тронуло.

Будто внутри не было пустоты, холода и ярости, которые я до сих пор сжимала рукой за колено.

И пока ночной Лондон скользил мимо, отражаясь огнями в стекле, я поняла: кошмар остался позади — но его тень уже пустила корни во мне, превращая страх в холодную решимость, от которой больше не было пути назад.