Archive of Fear

И снова это ненавистное утро. Не вижу его, нет, лишь слышу, как сквозь зыбкую пелену сна просачивается лондонский гул - многоголосый рокот моторов, перемежающийся с заунывным воем далекой сирены. И этот шелест шин по мокрому асфальту - верный признак ночного дождя.

Я уже не сплю, но продолжаю неотрывно смотреть в потолок, где причудливые тени, отбрасываемые окнами, играют в непостижимые узоры. Вглядываясь в них, чувствую, как мысли, словно нити, спутываются в тугой клубок. Двадцатый этаж. Невероятная квартира... до сих пор не верится, что она моя, после всего, что мне довелось пережить. Наконец-то долгожданный уютный дом, мой личный островок покоя, обретенный после двух лет изнурительной борьбы, когда я едва сводила концы с концами, буквально ютилась в жалкой лачуге, и казалось, что этой трясине не будет конца.

Но теперь все иначе. Я вырвалась из того ада. Этот кусок неба, заключенный в стеклянные рамы, - мой трофей, моя победа. Однако даже здесь, на этой высоте, меня не покидает тревожное ощущение, словно что-то невидимое мерно дышит мне в затылок. Размышляя о жизни, сбрасываю с себя темное одеяло и сажусь на край кровати. Теплый черный шелк ночной сорочки ласкает кожу, заставляя невольно вздрогнуть. Мой взгляд скользит по комнате: темная, элегантная мебель, а на стене - картина в массивной золотой раме. Сабрина Карпентер, женщина, которой я восхищаюсь. Она всегда была для меня источником вдохновения, образцом для подражания, олицетворением успеха и благополучия. За панорамными окнами - захватывающий вид на раскинувшийся внизу Лондон. Огромная пышная кровать, застеленная безупречно чёрной простыней из египетского хлопка. Множество моих вещей. Все мое.

- Опять этот дождь, - шепчу я, потирая виски и невольно сжимая челюсть от напряжения.

Голова слегка побаливает от вчерашнего бокала Шабли, который я позволила себе перед сном. Не напилась до беспамятства, нет, просто это - единственное, что приносит мне мимолетное удовольствие, мимолетную иллюзию расслабления.

Я поднимаюсь с кровати и ступаю на холодный мраморный пол. Подхожу к окну и прижимаюсь лбом к студеному стеклу. В отражении ловлю свои тёмно-коричневые глаза и темные круги под ними - верные спутники бессонных ночей.

Уже около трех недель я страдаю от непрекращающейся бессонницы. Меня мучают какие-то неясные, тревожные сны, будто кто-то посторонний пытается проникнуть в мое сознание, завладеть моими мыслями. Постоянно просыпаюсь от ощущения, что за мной наблюдают, что я не одна в этой квартире. Но это абсурд, глупая паранойя. Это же Лондон, огромный муравейник, где у каждого своя тщательно оберегаемая тайна. Здесь все немного параноики.

Я отхожу от окна и направляюсь в душ. Это стало моим привычным утренним ритуалом, своего рода катарсисом. Горячая вода смывает не только грязь и усталость, но и очищает мозг от навязчивых мыслей, отгоняет ночные кошмары. Включаю воду, и пар моментально заполняет помещение, превращая ванную комнату в подобие турецкой бани. Струи обжигают каждый миллиметр кожи, но я не убавляю температуру, наслаждаясь почти болезненным ощущением. Намыливаю волосы шампунем с изысканным ароматом шоколада и молока, тщательно втираю его в кожу головы, пока кончики пальцев не начинают ныть от боли. Мои длинные черные волосы - предмет моей гордости, моя визитная карточка.

Моё лицо это – овал безупречной формы, где каждый контур очерчен мягкой, почти акварельной точностью.

Кожа излучает тепло, её гладкая текстура напоминает отполированный персик, словно впитавший в себя последние лучи заката.

Тёмные, словно крылья ворона, брови – безупречные дуги, обрамляющие взгляд, каждое волокно послушно лежит на своем месте, подчёркивая аристократизм линий.

Глаза – два глубоких омута, выразительные и пленительные, обрамлены густой тенью тёмных ресниц, словно кистью художника искусно подведённых.

Нос – прямой, изящный, словно выточен скульптором эпохи Возрождения.

Губы – чувственные, полные, естественной красоты, словно лепестки распустившейся розы, слегка тронутые нежным румянцем.

Волосы – чёрные, как крыло ночи, длинные, ниспадающие свободным потоком.

Прямые у корней, словно подчиняясь строгости геометрии, они плавно переходят в лёгкую волну, танцующую вдоль всей длины прядей, словно вторя мелодии ветра.

Я прекрасно знаю, какое впечатление они производят на окружающих, как они гипнотизируют мужчин. Один небрежный поворот головы - и они уже смотрят на меня, как зачарованные кролики, попавшие под гипноз удава, готовые выполнить любую мою прихоть.

Но я не из тех, кто раздает улыбки направо и налево, из тех, кто заигрывает со всеми подряд. Если ты хочешь меня, смей подойти. Но не надейся, что я буду мила и любезна. Не жди от меня снисхождения.

Выйдя из душа, я вытираюсь мягким полотенцем, которое благоухает свежестью - спасибо дорогому кондиционеру для белья, купленному в бутике нишевой парфюмерии. Обматываю волосы вторым полотенцем и подхожу к зеркалу.

Моя фигура - результат двух лет упорных тренировок в спортзале, куда я прихожу, чтобы выплеснуть свою злость и агрессию после изнурительного рабочего дня. Тело подтянутое, мышцы рельефные, словно выточенные скульптором. Провожу рукой по животу, убеждаясь, что нет ни единой складки, ни малейшего намека на лишний вес. Все в идеальном порядке.

Подойдя к кухонному гарнитуру, я активировала кофемашину, ощущая привычное предвкушение крепкого эспрессо. Пока аппарат послушно наполнял чашку густым ароматом, мой взгляд скользнул по внутренностям холодильника - его почтительное запустение давно стало обыденностью. Я не принадлежала к числу почитателей обильных завтраков, предпочитая лаконичность и сдержанность.

Тосты с авокадо, пара сваренных вкрутую яиц, легкий йогурт... Сегодня мой выбор пал на одинокий тост, щедро сдобренный мякотью спелого авокадо и приправленный крупной морской солью, дополненный обжигающим глотком эспрессо. Во время этой нехитрой трапезы мое внимание неумолимо притягивала стопка рабочих документов, смиренно сложенных на краю стола. Удаленная работа из дома стала моей неизменной участью, несмотря на сдержанное недовольство начальства.

Архив полицейской инстанции - моя обособленная вотчина. Зачастую я позволяла себе погружаться в дела, к которым официально не имела доступа. Вчера я вынесла из архива пару старых, пожелтевших от времени папок.

Ничего экстраординарного - просто нераскрытые уголовные дела, покрытые толстым слоем забвения на протяжении двух десятилетий. Но нечто неуловимое в них цепляло, словно магнит притягивало взгляд. Возможно, виной тому мое непреодолимое влечение к головоломкам, неутолимая жажда докопаться до самой сути, до мельчайших деталей. Или же мне просто доставляло своеобразное удовольствие беспристрастно наблюдать за чужими грехами, погружаясь в чужую, давно завершенную жизнь.

Сделав еще один глоток обжигающего кофе, я взглянула на часы. Семь утра. Время собираться. Открыв дверцы своего вместительного гардероба, я ощутила легкую странность. Обычно мой выбор без колебаний падал на просторные, бесформенные вещи, надежно скрывающие очертания фигуры. Но сегодня что-то неуловимо изменилось, словно чья-то невидимая рука дернула за ниточку, сменив кукле голову.

Мой взгляд остановился на облегающей черной кожаной юбке, безупречно подчеркивающей соблазнительные изгибы бедер и точеную линию талии. Дополнением послужила белоснежная рубашка, намеренно расстегнутая на две верхние пуговицы, открывая взгляду изящные ключицы, с небрежно закатанными рукавами. Завершали образ прозрачные черные капроновые колготки, нарочито большая кожаная куртка и черные ботильоны на высоком каблуке, добавляющие роста и уверенности. Перед выходом я тщательно проверила содержимое своей сумки: телефон, ноутбук, папки с делами, ключи, перцовый баллончик и складной нож.

Последние два предмета - не от страха. Скорее, от осознания реальности.

Лондон для меня - не что иное, как каменные джунгли, и я твердо намерена не стать чьей-то легкой добычей.

Бросив быстрый взгляд в зеркало в прихожей, я поправила свои длинные волосы, достигающие поясницы и успевшие высохнуть за время неспешного завтрака. Уголки губ тронула едва заметная, но довольная ухмылка. Я была готова к новому дню.

Морозный воздух вонзался ледяными иглами, заставляя меня судорожно запахнуть куртку и глубже надвинуть капюшон, ускоряя шаг к спасительному чреву метрополитена. Лондон, сбрасывая последние остатки сна, выплескивался навстречу новому дню многоликой толпой: клерки, юристы, менеджеры - все сливались в едином, неумолимом потоке, спешащем к своим офисам. Автомобили, словно разбуженные гигантские звери, оглушали окрестности хриплыми гудками, а уличные торговцы, подобно заговорщикам, завлекали прохожих в теплые объятия кофеен, обещая им краткий миг уюта и покоя. Выудив из кармана наушники, я подсоединила их к телефону и погрузилась в целительный мир музыки. Как только в ушах зазвучали первые аккорды "Espresso" в исполнении Сабрины Карпентер, моей неизменной музы, утро обрело краски. Голос её, одновременно нежный, как сахарный сироп, и терпкий, словно выдержанный коньяк, обволакивал, унося прочь от суеты. Тексты песен Карпентер - это отдельная вселенная, полная тонкой иронии и пронзительной искренности, предмет моей горячей и неизменной любви.
                  ────────

В архиве, словно в чреве каменного зверя, царила угнетающая тишина, нарушаемая лишь тихим шепотом системы вентиляции. Просторы подвала, отданные во власть пыли и времени, источали густой аромат сырости, смешанный с терпким запахом истлевшей бумаги. Высокие стеллажи, уходящие в сумрак под потолком, напоминали неприступные стены, выстроенные из коробок, набитых документами, к которым, казалось, прикасалась лишь моя рука.

Мои немногочисленные коллеги - почтенные дамы, посвятившие архиву не одно десятилетие, - вели нескончаемые беседы, в которых преобладали жалобы на экономические неурядицы и личные драмы. И Аксель. Он, к моему глубокому сожалению, питал иллюзию, будто вызываю во мне романтический интерес. Флирт на рабочем месте был мне противен, как и любая другая форма непродуктивного взаимодействия.

- Шэрил, доброе утро! - Аксель приветливо помахал рукой в мою сторону, но его улыбка вызвала лишь легкое раздражение.

- У тебя снова выражение лица, как у заговорщика, планирующего дворцовый переворот, - заметил он, не теряя надежды на ответную реакцию.

- Вполне возможно, - сухо ответила я, не удосужившись даже взглянуть в его направлении, и направилась к своему рабочему столу.

Мой стол - маленький оазис порядка в этом океане хаоса. Каждый предмет, будь то остро отточенный карандаш, современный ноутбук или папка с документами, аккуратно отсортированными по хронологическому принципу, занимал свое строго определенное место. Я опустилась на видавший виды стул, извлекла ноутбук из сумки, активировала его и углубилась в изучение списка задач, присланного агентством.

Рутина? Возможно. Но именно в этой рутине я чувствовала себя в своей стихии. Переплетение документов, кажущееся бессмысленным для других, для меня являлось своеобразной головоломкой. Я находила закономерности, ускользающие от непосвященных, словно восстанавливала картину трагедии по разрозненным фрагментам прошлого.
К полудню три коробки с документами были повержены в прах, а мои пальцы, покрытые тонким слоем пыли, оставляли небрежные следы на ткани юбки. Среди однородной массы бумажной рутины я обнаружила папку, словно нарочно выделявшуюся из общего ряда. Старая, истертая, она несла на себе печать времени и запустения. Выцветшая надпись на обложке гласила: «D.235 – Том Каулитц». Рядом, словно выжженное клеймо, предостерегала надпись: «ОПАСНО! НЕ ОТКРЫВАТЬ БЕЗ ПРОПУСКА».

Застыв на месте, я с нескрываемым презрением изучала свою находку. Что-то в этом артефакте вызывало первобытный страх: возможно, ощутимый вес, превосходящий все разумные ожидания, или имя – Том Каулитц, звучащее как эхо далекого прошлого, смутно знакомое, но безнадежно утраченное. Пальцы нерешительно коснулись шершавой обложки, и сердце невольно ускорило свой ритм. Окинув взглядом окружающее пространство, я убедилась, что старухи поглощены своими делами, а Аксель полностью погружен в мир своего ноутбука. Никто не обращал на меня ни малейшего внимания.

– К черту, – прошептала я, нарушив зловещую тишину, и распахнула папку.

Меня встретил хаос: фотографии, разрозненные документы, отчеты, стенограммы. На первой странице, словно зловещее предзнаменование, располагалась черно-белая фотография молодого человека. Высокий, с атлетическим телосложением, украшенный черными брейдами, стянутыми банданой, с резкими, словно высеченными из камня, скулами и металлическим блеском пирсинга на нижней губе. Его пристальный взгляд прожигал меня насквозь, в его выражении читалось что-то зловещее и пугающее. Это был Том Каулитц. Я не знала, кто он, но его образ вызывал неистовое желание захлопнуть папку и бежать прочь без оглядки. Но отступать не в моих правилах.

Я подошла к первому попавшемуся столу, потеряв ориентацию в пространстве, и с глухим стуком опустила папку. Страницы зашелестели под дрожащими пальцами, открывая леденящую душу хронику: отчеты о подпольных боях, где он был хищником на арене, списки искалеченных противников, чьи стоны эхом отдавались в больничных стенах или затихали в могильной тишине.

Стенограммы допросов, где само упоминание его имени заставляло чернила текста содрогаться. Медицинские заключения о жертвах, на телах которых зловещим клеймом красовались вырезанные узоры, напоминающие змеиный выползок. Имя Тома пульсировало в каждом документе зловещим рефреном, мрачной мантрой, сплетающей сеть ужаса. Но словно ядовитый шип вонзилась в сознание строка из заключения психиатра:

«Субъект демонстрирует патологическую потребность в контроле и садистские наклонности. Неуловим как тень. Опасен, как огонь».

С хлопком закрыв папку, я почувствовала, как ее мерзкое содержимое просачивается в сознание, окрашивая мысли в оттенки кошмара. Кто этот Каулитц, сотканный из тьмы и запретов? Почему его дело погребено под грифом строжайшей секретности? И почему его глаза, словно угли, продолжают обжигать память? Вопреки инстинкту самосохранения, грубо нарушая правила, я спрятала папку в сумку, словно украденный грех. Должна узнать правду. Это уже не просто любопытство – это неутолимая жажда, зуд под кожей, который невозможно игнорировать. Вернулась к своему столу, силясь удержать ускользающее внимание на текущих задачах, но мысли, как навязчивые мотыльки, вновь и вновь летели на пламя: к папке, к его взгляду, к его лицу, запечатленному в памяти словно трагическая гравюра.
                   ────────
К исходу дня я ощущала себя выжатой до последней капли, словно иссохший лимон. Архив, этот каменный вампир, выпивал из меня жизненные соки, оставляя лишь пепел усталости, но я не роптала – моя работа, моя судьба.

Собрав бумаги в сумку и бросив на прощание ничего не значащее слово Акселю, чьи настойчивые попытки завязать беседу вызывали лишь раздражение, я шагнула в непроглядную чернильную бездну ночи. Холод, казалось, проникал сквозь кожу, обжигая кости ледяным пламенем. Инстинктивно ускоряя шаг, я шла домой, ощущая на затылке чье-то невидимое присутствие, словно ледяное дыхание касалось моей шеи.

Оборачиваюсь – лишь пляска теней, рожденных лунным светом, и зловещая тишина, давящая своей пустотой. Но леденящее душу чувство преследования не отступало. Незаметно расстегнув сумку, я нашарила рукоять ножа. Холодная сталь, словно глоток ледяной воды в пустыне, успокаивающе легла в ладонь. Вот и мой дом, но сегодня он не казался тихой гаванью, спасающей от бури, какой был всегда. Я нырнула в сумрак подъезда, едва заметно кивнув консьержу, поглощенному экраном телефона.

Лифт ждал с распахнутыми дверями, словно зияющая пасть. Я вошла, нажала кнопку двадцатого этажа и прислонилась лбом к холодной, словно надгробная плита, стене кабины, пытаясь выдохнуть и унять дрожь. Но тревога, словно присосавшийся клещ, впилась в сознание, отравляя каждую мысль. Телефон вздрогнул в руке. Незнакомый номер. Сердце болезненно сжалось, пропустив удар. На экране высветилось одно леденящее кровь слово:

Неизвестный: Не оглядывайся.

Пальцы судорожно сжали телефон, побелев от напряжения. Лифт полз мучительно медленно, словно насмехаясь над моим страхом. Я оглядывалась по сторонам, но зеркальные стены, словно бездушные свидетели, отражали лишь моё бледное лицо с безумным от ужаса взглядом.

Никого. Просто чья-то злая шутка. Чья-то глупая, жестокая игра. Двери лифта, наконец, распахнулись, и я почти выбежала в полумрак коридора. Моя квартира за углом. Я шла, почти бежала, лихорадочно нашаривая в кармане ускользающий ключ. Замок щелкнул, и я ввалилась внутрь, захлопнув дверь с такой силой, что задрожали стекла в рамах. Засов, второй засов, цепочка. Прислонившись спиной к двери, чувствуя, как бешено колотится сердце, я пыталась убедить себя, что это бред.

Шэрилл, это просто чья-то больная, извращенная фантазия. Может, Аксель решил подшутить, хотя в глубине души я знала – это не он.

Я бросила сумку на пол, не включая свет. Панорамные окна впускали в квартиру лишь призрачный, мертвенно-бледный лунный свет, рисуя на стенах зловещие тени. Пальцы невольно дрожали, когда я снова взяла в руки телефон. Зловещее сообщение все еще там, словно выжженное клеймо. Что это? Угроза, висевшая дамокловым мечом над головой? Предупреждение, шепот из преисподней? Или чья-то чертова, изощренная игра, в которой я – беспомощная пешка?

Я рухнула на диван, словно сраженная молнией, и выудила из сумки папку, вырванную из архива, словно запретный плод из райского сада. Свет настольной лампы, выхватив из тьмы фотографию Тома Каулитца, обжег сердце ледяным пламенем. В его глазах, пронзительных, как осколки льда, отражалась бездна, затягивающая в свой зловещий омут. Лихорадочно листая документы, я пыталась ухватиться за ускользающую нить, за разгадку кошмарного послания, но находила лишь леденящие душу отчеты о боях, убийствах и жертвах, помеченные клеймом змеи, и его имя, выжженное на каждой странице, словно кровавое тавро.

Подскочив, словно ужаленная, я метнулась на кухню и жадно припала к стакану с ледяной водой. Холод обжигал пальцы, но я пила, пытаясь смыть нарастающую волну ужаса.

Страх? Нет, не страх. Я не из тех, кто бежит от призраков. Но это чувство, липкое, как паутина, опутывающее сознание, – оно реально. Вернувшись к дивану, я обхватила себя руками, тщетно пытаясь унять дрожь, пробирающую до костей. Телефон, словно призрачный маяк, мерцал рядом. Что делать? Звонить в полицию? Абсурд. Рассказать об этих дьявольских посланиях? Они лишь поднимут на смех.

Проглотив ком в горле, я открыла ноутбук и, презрев все запреты, просочилась в архивную базу данных через VPN. Это было преступлением, но другого выхода не было. Вбив имя Тома Каулитца в поисковик, я получила десятки записей, большая часть которых была скрыта под грифом "секретно". Прорвавшись сквозь эту завесу, я наткнулась на упоминания о подпольных боях, где его величали "Непобедимым".

Потом я нашла зернистую видеозапись, сделанную украдкой на телефон, на каком-то мрачном, закрытом сайте. Он – на ринге, окровавленные бинты туго стягивали руки, одним ударом он отправляет противника в нокаут. Следующий удар обрушивается точно в висок. Тело рухнуло, как срубленное дерево. Толпа взревела в экстазе. Ведущий, надрывая горло, прохрипел что-то неразборчивое. Он больше не встанет. Он уже мертв. Камера приблизилась, и я увидела, как багровая лужа растекается под его головой. Голос ведущего сорвался в крик: "Каулитц, черт тебя дери! Ты убил его!"

Толпа взорвалась дьявольским воем – кто от восторга, кто от первобытного ужаса. Том же стоял, неподвижный, словно изваяние, лицо – каменная маска, скрывающая бездну эмоций. И вдруг он резко повернулся и вперил взгляд прямо в камеру снимающей девушки. Ее крик пронзил тишину. Радость? Ужас? Истерические, сдавленные всхлипы выдавали истинную причину. В камеру смотрела его чудовищная ухмылка, после чего он небрежно покинул ринг, словно ничего и не произошло. Толпа обезумела. Люди бросали бутылки, свистели, пытались прорваться сквозь ограждение. Но он уже исчез, растворился в ночи, словно призрак.

Я захлопнула ноутбук, чувствуя, как бешено колотится сердце, готовое вырваться из груди. Это не просто боец, это нечто гораздо более зловещее, леденящее кровь в жилах. Вскочив с дивана, я заметалась по комнате, пытаясь унять дрожь и собрать расползающиеся мысли в единое целое. Моя квартира вдруг превратилась в клетку. Подойдя к окну, я вглядывалась в мерцающие огни города, но они не приносили утешения, лишь напоминали далекие, холодные звезды. Он где-то здесь. Я чувствую его присутствие. Не знаю как, но знаю точно, что он знает, что я копаю слишком глубоко.

Телефон снова завибрировал, словно змея, выползшая из сумки. Чуть не выронив его, я схватила телефон. Новый номер. Новое сообщение, от которого кровь застыла в жилах.

Неизвестный: Ты открыла папку, Шэрилл. Игра начинается.

Я замерла, парализованная ужасом, слова дрожали перед глазами, словно призрачные огоньки. Он знает мое имя. Он знает, что я сделала. Это уже не паранойя. Это – жестокая, леденящая реальность.