Эпилог.
1 год 4 месяца спустя. Апрель. Бостон.
Апрель в Бостоне в этом году выдался непривычно мягким, но мне было не до прогулок по набережной. В воздухе нашей спальни стоял густой аромат детской присыпки и теплого молока. Из динамика телефона лилась тихая, почти гипнотическая мелодия — совет психолога, чтобы дети крепче спали. Иногда мне казалось, что под эту музыку быстрее вырублюсь я сама, чем мои близнецы.
Малия капризничала, извиваясь в моих руках, а Каспер, слава богу, уже сопел в своей кроватке, забавно причмокивая во сне. Сегодня им исполнился месяц. Всего тридцать дней, которые пролетели как в тумане, но за эти тридцать дней я прожила целую вечность.
Я смотрела на их крошечные пальчики и до сих пор не могла поверить, что всё это по-настоящему. После всего, что я прошла — после того шрама, после операций и приговоров врачей — я смогла выносить и родить двоих. Это казалось чертовым чудом. Хотя у нас в компании была своя версия событий. В июне прошлого года, когда мы сбежали в Таиланд, Грейс, будучи изрядно навеселе, заявила, что я слишком напряжена, и просто поцеловала меня в губы со словами: «На удачу, куколка». Дилан тогда чуть не разнес бар, но теперь это наша главная шутка. Я до сих пор смеюсь, что губы Грейс обладают целебной силой, раз через месяц после того отпуска тест показал две полоски.
Спина ныла, а веки стали свинцовыми. Я зря отпустила Марту пораньше, решив, что справлюсь сама. Наивная.
Дверь в детскую тихо, почти бесшумно скрипнула. В проеме показался Дилан. Он выглядел уставшим — дела в Бостоне после ухода отца в отставку требовали от него нечеловеческих усилий, но стоило ему взглянуть на нас, как его лицо смягчилось.
— Все еще укладываешь? — шепнул он, подходя ближе.
— Как видишь, — я выдохнула это почти с отчаянием. Малия в моих руках издала требовательный писк. Кажется, мои нервы были натянуты так, что коснись их — и они лопнут с колокольным звоном.
— Давай я. Иди отдохни, Дани.
Я не стала спорить. В этой жизни нужно знать, когда принять помощь. Я осторожно передала ему сверток с Малией, чувствуя, как его большие, надежные ладони перехватывают дочь. Он держал её так, будто она была сделана из тончайшего стекла. Я быстро коснулась губами лба спящего Каспера и вышла из комнаты, прикрыв дверь.
Тишина коридора ударила по ушам. Фух.
Я зашла в соседнюю игровую. Там, на мягком ковре среди гор разноцветного пластика, сидели Арлетта и Марк. За этот год они стали не разлей вода — Летти взяла над ним шефство, и Марк, кажется, был только рад иметь такую боевую «сестру».
— Что строите, архитекторы? — я прислонилась к косяку, чувствуя, как по телу разливается тепло при виде этой картины.
— Корабль! — выпалил Марк, поднимая вверх синюю деталь.
— Замок! — тут же возразила Арлетта, поправляя свою игрушечную корону.
Они переглянулись и синхронно надули губы. Я хмыкнула, подошла к ним и потрепала обоих по головам. Арлетта пахла шоколадом, а Марк — каким-то детским азартом.
В такие моменты я понимала, что шрам на моей груди — это не метка боли. Это цена за всё это безумие. За замок, который одновременно и корабль. За спящих близнецов за стеной. За Дилана, который сейчас, скорее всего, баюкает дочь, напевая ей что-то из олдскульного рока.
Мы не просто выжили. Мы размножили наше счастье, превратив тихий дом в шумную крепость. И если Грейс захочет поцеловать меня еще раз «на удачу», я, пожалуй, сначала спрошу, потянем ли мы еще больше.
— Долго не засиживайтесь, я доверяю вам, — сказала я, уже пятясь к выходу.
— Спокойной ночи, мама! — отозвались они в унисон, даже не оторвавшись от своего великого строительства. Их затылки — один светлый, другой потемнее — склонились над пластиковыми блоками в полном единодушии.
— И вам, — выдохнула я, прикрывая дверь.
Добравшись до нашей спальни, я почувствовала себя так, будто пробежала марафон. Каждая мышца ныла, а мозг напоминал перегретый процессор Джонатана. Нужно было заставить себя дойти до душа, смыть этот бесконечный день, запах присыпки и усталость, но сил не было. Вообще. И это я — та самая Даниэлла, которая когда-то мечтала о великих свершениях, а теперь чувствует себя героиней после битвы с подгузниками.
Я просто рухнула на кровать, лицом в прохладные подушки. Мягкий матрас принял меня, как старого друга. Где-то на краю сознания я услышала, как дверь спальни открылась и тихо щелкнул замок. Дилан.
— Как прошел твой день? — пробормотала я, не поднимая головы, глядя на него снизу вверх, через пряди растрепанных волос.
Дилан хмыкнул. Движением, которое я знала наизусть, он стянул через голову рубашку, бросив её на кресло. Свет ламп мягко лег на его плечи, очерчивая татуировки — каждую из которых я знала на ощупь. Мой муж. Мой личный сорт безумия.
— Болваны-акционеры решили, что построить завод прямо у реки — это гениальный стартап. Представляешь? — он говорил это с той самой опасной усмешкой, которая когда-то заставляла мои коленки дрожать в школе.
Я не могла ничего представить. В голове плавали только образы сосок и графики кормления, но я понимала, что отец Дилана вряд ли был в восторге от такой «эко-политики».
— Но твой отец поставил всех на место, и теперь они об этом даже не заикаются, — закончил он, садясь на край кровати.
Его горячий палец коснулся бретельки моей майки, медленно потянув её вниз. Я невольно облизнула губы и, собрав остатки воли, приподнялась на локтях.
— Мне надо в душ... — простонала я, пытаясь включить голос разума.
— Можно и без него, — отрезал он, и прежде чем я успела возразить, он одним мощным движением усадил меня к себе на колени. Его губы тут же нашли чувствительную точку на моей шее.
— Нет, нет, нет! — я уперлась ладонями в его твердую грудь, чувствуя жар его кожи. — Дилан, не трогай меня, я же воняю детской блевотиной, это ужасно! Я чувствую себя ходячим молочным заводом!
Дилан замер. Он медленно отстранился, глядя мне прямо в глаза. В этом взгляде не было ни капли брезгливости — только то темное, густое обожание, от которого у меня перехватило дыхание. Не разрывая зрительного контакта, он медленно, вызывающе провел языком по моей ключице, поднимаясь выше к самому уху.
Я округлила глаза, чувствуя, как по телу пробегает разряд тока. Усталость начала испаряться, уступая место совсем другому жару.
— Поверь мне, Дани, — прошептал он, обжигая дыханием мочку уха, — для меня ты пахнешь жизнью. Нашей жизнью. И я не собираюсь ждать, пока ты отмоешься от этого счастья.
Он невыносим. Он абсолютно, чертовски невыносим, и именно поэтому я когда-то отдала ему всё, что у меня было. И сейчас, прижимаясь к его обнаженной груди, я понимала, что душ может подождать. Весь мир может подождать.
Говорят, что быт убивает романтику. Но они просто не знают, каково это — когда мужчина смотрит на тебя, уставшую, в растянутой майке и с пятном от смеси на плече, так, будто ты — самая драгоценная и желанная женщина на всей планете. В этом хаосе из детского плача, акционерных войн и недосыпа мы нашли свою идеальную гармонию. И если это — моя жизнь «домохозяйки», то я ни за что не променяю её на тишину всех музеев Парижа.
Дилан никогда не был тем, кто отступает перед трудностями, и сейчас в его глазах пылал такой первобытный азарт, что у меня перехватило дыхание. Он прикусил мою шею — ровно настолько сильно, чтобы я вскрикнула, и этот звук тут же утонул в его властном поцелуе.
Одним резким движением он сорвал с меня майку. Я инстинктивно попыталась прикрыться руками, смущенная своей новой налитой формой, но он перехватил мои запястья и отвел их в стороны. Его взгляд скользнул по моей груди, ставшей тяжелой и горячей.
— Ты прекрасна, Дани, — выдохнул он, прежде чем прильнуть губами к самой вершине.
Когда его зубы коснулись соска, тело отозвалось предательским теплом, и в ту же секунду я почувствовала это знакомое покалывание. Тонкая белая струйка молока брызнула прямо ему на губы, стекая по подбородку на его татуированную грудь. О боже. Вот это облом.
— Дилан, ну не судьба! — я попыталась вырваться, чувствуя, как лицо заливает краска. — Надо сцедить молоко, иначе это превратится в катастрофу.
Я уже хотела встать с его колен, но Дилан держал меня такой хваткой, от которой на мгновение стало не по себе. В нем проснулся тот самый хищник, который когда-то держал в страхе весь Бостон. Он замер, гипнотизируя взглядом белую дорожку, которая стекала всё ниже, теряясь в ложбинке.
— Дилан, ты здесь? — я легонько потрясла его за плечо.
— Всегда мечтал его попробовать, — сказал он как ни в чем не бывало, и я встретилась с его голубыми глазами, в которых плескалось чистое, неразбавленное желание.
— Нет, Дилан, нет! Это же... это для детей! — я начала брыкаться, пытаясь высвободиться, но он был как скала.
— Ты — моя, Дани. Всё в тебе — моё, — прорычал он, как настоящий варвар, и прежде чем я успела вымолвить еще хоть слово, он снова приник губами к моему соску.
Черт. Я зажмурилась, чувствуя, как по венам разливается нестерпимый жар. Это было неправильно, безумно и до странного интимно. Его язык коснулся кожи, слизывая капли, и я поняла, что все мои протесты разбиваются о его одержимость мной. Он не просто брал — он поглощал меня, принимая каждую мою грань, каждую перемену в моем теле с таким восторгом, будто я была божеством.
В спальне воцарилась тишина, нарушаемая только нашим сбивчивым дыханием и тихим рокотом его голоса где-то у моей груди. Усталость окончательно отступила, сгорев в этом пламени. Я запустила пальцы в его волосы, притягивая его еще ближе, и поняла, что в этом доме, полном детей и забот, мы всегда найдем способ напомнить друг другу: мы — это начало и конец всего.
Это было последнее, что я осознавала перед тем, как окончательно потерять связь с реальностью. Бостон за окном мог погружаться в сон, акционеры могли строить свои заводы, а дети — видеть десятый сон. В этой комнате время остановилось, оставляя нас двоих в круговороте страсти, которая за эти годы не только не угасла, но и стала обжигать с новой, неведомой ранее силой.
Был ли смысл протестовать? В этом весь Дилан. Он всегда брал то, что хотел, с той самой обезоруживающей прямотой, которая когда-то заставила меня в него влюбиться. После всех этих лет, после венчания, после рождения близнецов — он всё ещё смотрел на меня так, будто я была запретным плодом, который он готов вкушать вечно.
Он отстранился от моей груди, слизывая остатки молока с губ, и произнес это так буднично, как будто спрашивал о погоде за окном:
— А оно у тебя сладкое... Что ещё у тебя сладкое?
Я замерла, чувствуя, как по позвоночнику пробегает дрожь. Моё тело, ещё минуту назад казавшееся мне чужим и «материнским», вдруг отозвалось такой мощной волной желания, что у меня подкосились ноги, хотя я и так сидела у него на коленях.
— Садись ко мне на лицо, — произнес он как ни в чем не бывало, откидываясь на подушки и фиксируя мой взгляд своим — тяжелым, потемневшим от возбуждения.
Я сглотнула, глядя на него сверху вниз. В его глазах не было ни тени шутки. Только чистая, первобытная жажда. Я медленно приподнялась, снимая с себя шорты вместе с бельем, и чувствуя, как шелк простыней холодит кожу, и перекинула ногу, оказываясь над ним.
— Ты невыносим, Дилан... — прошептала я, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.
— Ты сама это выбрала, кудряшка, — его ладони легли мне на бедра, властно направляя и не оставляя пути к отступлению. — А теперь покажи мне, насколько ты по мне скучала.
Дилан не просто просил — он забирал. Его ладони, широкие и горячие, с силой впились в мои бедра, когда я нависла над ним. Пальцы до белых костяшек вдавливались в мою кожу, фиксируя меня, направляя так, как нужно было только ему. В его взгляде не было нежности — там было чистое, концентрированное обладание.
Когда я медленно опустилась, чувствуя лицом его горячее дыхание, мир вокруг просто перестал существовать.
— Да, вот так, — прохрипел он, и этот звук вибрацией отозвался во всем моем теле.
Его язык, влажный и настойчивый, коснулся самого центра моего желания. Я вскрикнула, впиваясь пальцами в его плечи, сдирая кожу короткими ногтями. Это было слишком остро, слишком внезапно после месяца воздержания. Я чувствовала себя оголенным проводом. Каждое его движение, каждый глубокий, жадный глоток заставляли меня выгибаться в его руках.
— Дилан... о боже, Дилан... — я задыхалась, запрокидывая голову назад.
А он только усиливал напор. Его руки скользнули выше, сжимая мои ягодицы, прижимая меня к себе еще плотнее, не давая ни единого шанса на передышку. Он пил меня, как умирающий от жажды, игнорируя то, что я буквально плавилась под ним.
Я чувствовала, как внутри всё сжимается в тугой, невыносимый узел. Из-за гормонов чувствительность была просто запредельной. Каждое прикосновение его языка ощущалось как удар током. Я начала дрожать, теряя контроль над собственными мышцами.
— Я сейчас... я не могу... — всхлипнула я, пытаясь отстраниться, но он только крепче сжал мои бедра, заставляя меня принять всё до последней капли.
Он поднял голову на секунду, его губы блестели, а в глазах полыхало торжество хищника, который загнал свою добычу.
— Ты никуда не уйдешь, Дани. Пока я не получу всё.
Он снова приник ко мне, действуя теперь быстрее, жестче. Его язык вытворял со мной такое, что искры летели из глаз. Мой оргазм накрыл меня как цунами — сокрушительно, мощно, выбивая весь кислород из легких. Я задрожала всем телом, прижимаясь к его лицу, пока из горла вырывался хриплый, протяжный стон.
Я была полностью размазана, опустошена, но Дилан еще не закончил. Он перехватил меня за талию и одним рывком перевернул на спину, вминая в мягкий матрас. Он навис сверху, тяжело дыша, и его возбуждение, твердое как сталь, уперлось мне в бедро.
— Теперь моя очередь, — выдохнул он мне в губы, и я увидела в его глазах, что эта ночь только начинается.
Дилан навис надо мной, и свет ночника мазнул по его животу, выхватывая ту самую татуировку на лобке — «Внутри и снаружи». Эти слова всегда были его клятвой, его личным клеймом на нашей жизни. Он снова приник к моей груди, жадно захватывая сосок, и я почувствовала, как по телу прокатилась новая волна покалывания.
— Дилан, подожди... — я прерывисто выдохнула, запуская пальцы в его волосы и пытаясь заставить его поднять голову. — Я не пью таблетки. Из-за кормления нельзя, помнишь?
Он замер на секунду, его горячее дыхание обожгло мою кожу. С глухим, почти звериным рычанием он отстранился и потянулся к прикроватной тумбочке. Слышно было, как он резко выдвинул ящик.
— Может, мне вазэктомию сделать? — бросил он через плечо. Его голос звучал так буднично, будто он предлагал сменить марку кофе.
Я вздрогнула и приподнялась на локтях, глядя на его напряженную спину.
— Ты серьезно?
Он повернулся ко мне, сжимая в руке упаковку. Лицо его было жестким, сосредоточенным.
— У нас четверо детей, Дани. Четверо. И каждая твоя беременность — это чертов риск для твоего сердца. Я девять месяцев сидел на иголках, проклиная всё на свете каждый раз, когда ты бледнела. Я больше не хочу так переживать за твою жизнь. Мне не нужны дети ценой тебя.
Я смотрела на него, пораженная этой простой и пугающей честностью. В его мире всё было четко: я — центр, остальное — декорации.
— То есть ты не думаешь когда-нибудь бросить меня и завести вторую семью, где тебе родят еще десяток наследников? — сорвалось у меня с губ прежде, чем я успела подумать.
— Не неси чушь, кудряшка, — грубовато перебил он.
Дилан резко подался вперед и оставил на моем животе, прямо под шрамом, яркий, горячий засос. Я ахнула, выгибаясь под его губами.
— От тебя я уйду только в могилу, — прорычал он мне в кожу.
Он выпрямился, и я завороженно наблюдала за тем, как он натягивает латекс на всю свою внушительную длину. Пирсинг на головке блеснул холодным металлом в полумраке — деталь, которая всегда добавляла нашей близости ту самую грань остроты и боли, которую мы оба так любили.
Он развел мои бедра, устраиваясь между ними, и я почувствовала его стальной напор. Дилан не стал медлить. Он вошел в меня одним мощным, уверенным толчком, заполняя до предела. Я вскрикнула, запрокидывая голову, чувствуя, как пирсинг внутри создает невыносимое, сводящее с ума трение.
— Моя... — выдохнул он, вбиваясь глубже, сминая мои ладони своими. — Внутри и снаружи. Всегда.
Я обхватила его ногами за пояс, притягивая еще ближе, чувствуя, как каждый его толчок выбивает из меня остатки здравого смысла. Это было жестко, честно и так правильно, что слезы сами навернулись на глаза. В этом ритме, в этой власти не было места сомнениям — только мы, наша общая кровь и тишина дома, который мы построили на обломках своих жизней.
Дилан не собирался быть осторожным. Он двигался в жестком, рваном ритме, и каждый его толчок отдавался во мне звоном где-то под ребрами. Металл пирсинга внутри царапал саму суть моего удовольствия, создавая ту невыносимую грань между блаженством и легкой, тягучей болью.
— Смотри на меня, Дани. Смотри, — прохрипел он, переплетая свои пальцы с моими и вжимая мои руки в подушки по обе стороны от головы.
Я открыла глаза, задыхаясь. Его лицо было маской из чистой, первобытной страсти. По его виску катилась капля пота, а в голубых глазах застыло такое безумие, что я поняла — он на пределе. Я начала двигаться ему навстречу, подстраиваясь под его темп, сжимая мышцы внутри, чувствуя, как он вздрагивает от каждого моего сокращения.
— Да, вот так... черт, кудряшка, ты меня убьешь, — выдохнул он, теряя свой хваленый контроль.
Его движения стали быстрее, отчаяннее. Он перестал сдерживаться, вбиваясь в меня так глубоко, будто пытался прорасти сквозь меня в саму кровать. Я чувствовала, как внутри всё плавится. Новый оргазм начал зарождаться в самом низу живота, горячей волной поднимаясь к горлу. Я выгнулась дугой, впиваясь ногтями в его предплечья, и сорвалась на крик, который он тут же заглушил своим ртом, впиваясь в мои губы.
Дилан зарычал, совершая последние, самые мощные толчки, и я почувствовала, как его тело содрогается в мощном финале. Он замер, навалившись на меня всем своим весом, тяжело и рвано дыша мне в шею.
Тишина в спальне теперь казалась оглушительной. Был слышен только стук двух сердец, которые пытались вернуться в нормальный ритм. Дилан медленно отстранился, избавился от презерватива и рухнул рядом, притягивая меня к себе. Его татуированная рука по-хозяйски легла мне на талию, прижимая мою спину к его груди.
— Я серьезно насчет операции, Дани, — подал он голос спустя несколько минут. Его тон снова стал спокойным, но в нем чувствовалась сталь. — Я не хочу больше рисковать. Мне достаточно того, что ты здесь. Рядом со мной. Живая.
Я повернулась в его руках, глядя на его расслабленное, но всё ещё суровое лицо. Приложила ладонь к его щеке, чувствуя колючую щетину.
— Ты сумасшедший, Дилан.
— Только из-за тебя, — он перехватил мою ладонь и поцеловал центр ладони.
В коридоре послышался тихий шорох, а затем — едва слышный всхлип из детской. Малия проснулась.
— Твоя очередь? — я слабо улыбнулась, чувствуя, как усталость возвращается, но уже приятным, теплым грузом.
— Моя, — вздохнул он, нехотя поднимаясь с постели.
Он стоял посреди комнаты — полностью обнаженный, мощный, с этой дурацкой татуировкой «Внутри и снаружи», которая сейчас казалась самым честным признанием в любви. Дилан натянул боксеры и, прежде чем выйти, обернулся.
— Спи, Дани. Я со всем разберусь.
Я закрыла глаза, слушая его удаляющиеся шаги. Это была не сказка. Это была наша жизнь — со сцеженным молоком, криками по ночам, акционерами-идиотами и страстью, которая выжигала всё лишнее. И засыпая под звуки его тихого голоса, убаюкивающего дочь в соседней комнате, я знала: я бы не променяла этот хаос ни на что на свете.
Когда дверь за Диланом закрылась, я ещё несколько минут лежала неподвижно, глядя в потолок. Тело горело, кожа всё ещё помнила жар его рук и губ, а внутри дрожало то самое сладкое послевкусие, которое бывает только после него.
С трудом заставив себя подняться, я побрела в ванную. Включила воду — горячую, почти обжигающую. Стоя под тугими струями, я закрыла глаза, смывая с себя этот сумасшедший коктейль из запаха секса, молока и усталости. Вода стекала по шраму на груди, по талии, по бедрам, которые всё ещё подрагивали. Я прислонилась лбом к прохладному кафелю и просто дышала.
«Четверо детей, Дани. Четверо», — пронеслись в голове слова Дилана. Это казалось безумием, но в этом безумии был весь наш смысл.
Вернувшись в спальню, я нырнула под одеяло. Простыни всё ещё хранили тепло наших тел. Я не заметила, как провалилась в сон — глубокий, без сновидений, какой бывает только у по-настоящему счастливых и смертельно уставших людей.
Утро началось не с будильника. Оно началось с того, что на мои ноги кто-то бесцеремонно плюхнулся, а прямо в районе почек приземлилось чье-то колено.
Я приоткрыла один глаз. Дилан лежал рядом, натянув одеяло до самого носа и зажмурившись так сильно, будто это могло сделать его невидимым. Но его выдавала напряженная жилка на шее — он не спал, он просто вел тактическое отступление.
— Ма-а-ам, Каспер обкакался, а папа сказал, что он ослеп и ничего не видит! — громкий шепот Арлетты разрезал тишину спальни.
Она стояла у кровати, держа на вытянутых руках Каспера, который выглядел подозрительно довольным собой. Рядом топтался Марк, держа за ножку Малию, которая уже вовсю пускала пузыри и тянула ручки к одеялу Дилана.
— Дилан, — позвала я, толкнув мужа локтем в бок. — Вставай, «слепой» ты мой. Арлетта не справляется с биологической угрозой.
Дилан издал страдальческий стон, который больше походил на рычание раненого зверя, и медленно стянул одеяло с лица. Один его глаз приоткрылся, подозрительно глядя на детей.
— Я в отпуске, — прохрипел он. — Я уволился. Я уехал в Париж к родителям.
— Пап, ты врешь, ты тут! — Марк радостно запрыгнул на кровать, приземляясь прямо Дилану на живот.
— О-о-уф... — Дилан согнулся пополам, и его тактика «невидимки» окончательно провалилась. — Всё, я сдаюсь. Берите меня в плен.
Он рывком сел, и я не смогла сдержать смешок, глядя на его растрепанные волосы и засос, который я вчера оставила у него на ключице. Он перехватил у Арлетты Каспера, поморщился от запаха и обреченно вздохнул.
— Так, банда, слушай приказ, — скомандовал он, притягивая меня к себе свободной рукой. — Марк, тащи салфетки из комода. Летти, неси чистый подгузник. А мама... мама просто будет нас любить и делать вид, что она не имеет к этому «подарку» никакого отношения.
— Еще как имеет! — я засмеялась, укладывая голову ему на плечо.
Через минуту кровать превратилась в штаб-квартиру. Марк и Арлетта рылись в ящиках, Малия ползала по Дилану, пытаясь дотянуться до его уха, а сам «грозный босс Бостона» со знанием дела менял подгузник сыну прямо на наших шелковых простынях.
Дилан поймал мой взгляд — усталый, но абсолютно счастливый. Он наклонился и быстро поцеловал меня в кончик носа.
— Знаешь, — шепнул он, пока дети спорили, кто будет выбрасывать грязный подгузник, — вазэктомия с каждым днем кажется всё более и более разумным вложением средств.
Я обняла его за шею, прижимаясь к теплой коже. В этом утреннем бедламе, среди детского смеха и запаха присыпки, я чувствовала себя как никогда на своем месте.
— Мы справимся, Дилан. Внутри и снаружи.
— Всегда, кудряшка, — ответил он, и в этом ответе была вся наша жизнь.