14.1. Обещай.
Озеро встретило меня тишиной. Воздух был прохладным, влажным, будто пропитанным дыханием леса. Сосны стояли по краям, высокие и неподвижные, отражаясь в неподвижной глади воды. Я села на песок, обняв колени, и какое-то время просто смотрела на озеро. Вода переливалась в серо-синих оттенках, словно тоже ждала кого-то.
Через несколько минут я услышала лёгкие шаги — характерный хруст веточек под кедами.
— Привет, Дани.
Я обернулась. Руби стояла чуть поодаль, в объёмной серой кофте, волосы собраны в небрежный пучок, а под глазами — лёгкие тени.
— Привет. Я думала, ты в школе.
— Да что-то не здоровится, — усмехнулась она, сев рядом. — Сама ведь тоже прогуляла.
Я хмыкнула, отводя взгляд к воде.
— Ты не позвала Грейс, — тихо сказала я. — Значит, она как-то связана с твоей... замкнутостью в последнее время?
Руби молчала. Только ветер чуть тронул её волосы, и я заметила, как пальцы на её коленях дрожат. Она уставилась в одну точку, будто пытаясь подобрать слова.
А потом — словно плотина прорвалась.
— Я... я больше не могу, Дани, — её голос дрогнул, и глаза наполнились слезами. — Всё это... ложь, дружба, улыбки... я устала притворяться, что всё в порядке!
Слёзы побежали по её щекам, и она всхлипнула, зажимая рот рукой, будто стыдилась собственного отчаяния.
— Эй, эй, тихо, — я обняла её, притянула ближе. Она вжалась в меня, судорожно дыша, будто задыхалась под тяжестью всего, что держала в себе.
— Всё хорошо, — шептала я, хотя знала, что это ложь. — Просто дыши, Руби.
Её плечи вздрагивали, а в груди у меня сжималось чувство беспомощности. Мы сидели так несколько минут — две подруги на берегу озера, окружённые шепотом леса и гулом тишины, где каждый вдох казался признанием в том, что что-то уже начало рушиться.
Спустя, наверное, минут десять, её дыхание стало ровнее. Всхлипы стихли, и на берегу снова воцарилась тишина — та, от которой звенело в ушах. Озеро лениво перекатывало лёгкие волны, и только стрекот кузнечиков где-то в траве напоминал, что жизнь вокруг идёт своим чередом.
Руби утерла глаза тыльной стороной ладони и тяжело выдохнула.
— На самом деле, — тихо начала она, не глядя на меня, — в конце августа я с мамой не по работе ездила... Тогда, когда ты только приехала.
— А куда? — спросила я осторожно, не желая спугнуть её решимость говорить.
— К психологу, — выдохнула она, будто признание само вырывалось сквозь сжатое горло. — Я не могу больше, Дани. Всё давит. Грейс, Рид, Джей... даже мама. Все будто хотят чего-то от меня.
Имя Джея повисло в воздухе, как удар.
— Джей? — я чуть повернулась к ней.
Руби подняла на меня взгляд — зелёные глаза, обычно светлые и живые, теперь были мутными, полными боли и стыда.
— На вечеринке... в начале августа. Когда Грейс поссорилась с ним, — начала она, сглотнув. — Она тогда ушла, хлопнув дверью. А я... я осталась. Я была пьяна, Дани. Настолько, что даже не чувствовала под собой землю. Джей подошёл ко мне — говорил красивые слова, уверял, что я особенная, что он меня понимает... Знаешь, я ведь всегда верила в это. Что первый раз должен быть с кем-то, кто... кто любит.
Она слабо усмехнулась, но в этой усмешке не было ничего, кроме горечи.
— Я думала, это будет как в фильмах, — продолжала она, — нежно, красиво... А в итоге всё случилось на какой-то кровати для гостей, под звуки чужой музыки. Несколько раз за ночь. А потом — тишина. Даже не стыдно было сначала, только странное чувство лёгкости. Как будто... как будто я наконец стала взрослой.
Я молчала, и ветер тронул мои волосы, как будто хотел что-то сказать за нас обеих.
— А потом утром, когда алкоголь выветрился, я всё вспомнила. Каждый его взгляд, каждое слово. И поняла, что он просто воспользовался мной. Что я для него — очередная история на вечеринке, — голос её дрогнул, и она закрыла лицо руками. — С тех пор он меня избегает. Смотрит сквозь. Как будто я вообще не существую.
Я осторожно обняла её. Руби вздрогнула, потом уткнулась мне в плечо, её слова утонули где-то у меня под ухом:
— Мне стыдно, Дани. Я не могу смотреть Грейс в глаза. Она ведь... она любит его. Всегда любила. А я всё это время просто лгала. Делала вид, что всё нормально, что мне всё равно.
Её голос сорвался на шепот:
— Я чувствую себя грязной. Понимаешь? Не потому, что это случилось. А потому, что я позволила. Потому, что где-то внутри я думала, что если я ему отдамся, он меня полюбит...
Она всхлипнула снова, но уже тише, сдавленно, будто плакать больше не осталось сил.
Я гладила её по спине, чувствуя, как на пальцах остаются крупицы песка.
— Руби... ты не виновата. Это он виноват. Только он.
Она подняла на меня глаза, полные разбитого доверия.
— А Грейс? — прошептала она. — Что будет, когда она узнает?
Я не знала, что ответить. Только крепче прижала её к себе, глядя на спокойную воду, которая казалась слишком тихой для того, что только что прозвучало.
— Честно, я не знаю, — выдохнула я, глядя, как по воде пробегают легкие рябинки от ветра. — Но ей надо рассказать. Ты же понимаешь, что это не исчезнет само?
Руби подняла на меня глаза, в которых было столько отчаяния, что я почувствовала, как у меня сжимается грудь.
— Дани, прошу тебя... Давай это сделаю я. Только, пожалуйста, после осеннего бала. Мы ведь так мечтали пойти на него впятером. Я, ты, Грейс, Дилан и Рид. После бала я ей всё расскажу, клянусь.
Я смотрела на неё, чувствуя, как внутри всё противоречит само себе. С одной стороны — я понимала, что это её история, и я не имею права решать за неё. С другой — каждая секунда молчания выглядела как предательство Грейс.
— Ты уверена, что стоит затягивать ещё на несколько недель? — спросила я тихо, но в голосе прозвучала сталь.
Руби отвернулась, кусая губу.
— Прошу, Дани... ради меня. Я рассказала тебе, потому что мне нужен был кто-то, кто выслушает. А Рид... он знает, что я с кем-то переспала той ночью. Всё выспрашивал, кто этот мудак. Но я... я промолчала. Не смогла.
Я молча сжала её руку, чувствуя, как мои пальцы дрожат. Впервые в нашем кодексе, где не было секретов — появилась трещина. И я боялась, что из трещины может стать пропасть.
— Дани, — Руби снова посмотрела мне в глаза, — посмотри на меня. Обещай никому не говорить. Пожалуйста.
С каждым её словом этот груз, который она переложила на меня, тяжелел. Будто я держала камень у груди, и каждый вдох был как подвиг.
Я закрыла глаза, вдохнула запах осеннего леса и всё-таки выдохнула:
— Обещаю.
Руби кивнула, и на секунду мне показалось, что она стала легче — а я, наоборот, тяжелее. Ветер тронул наши волосы, озеро зашумело чуть громче, и тишина, которая повисла между нами, стала почти осязаемой.
Мы сидели рядом, но чувствовалось, что каждая из нас сейчас в своём мире — со своими страхами, своими тайнами и своим будущим, которое мы даже не представляли, каким оно станет после этого разговора.
Руби вдруг обняла меня — крепко, неожиданно, с какой-то почти детской нежностью. Её пальцы дрожали, будто она боялась отпустить, и на секунду я даже почувствовала, как боль, что висела между нами, будто растворяется. Я машинально улыбнулась — вяло, больше для неё, чем для себя.
— Не хочешь ко мне? — тихо спросила Руби, отстраняясь. — Родителей нет, Рид в школе. Посидим, посмотрим что-нибудь глупое, поедим мороженое.
Я покачала головой.
— Мне скоро на танцы, так что откажусь.
— Ну ладно... — она улыбнулась слабо, опуская взгляд. — Я безмерно благодарна Господу, что у меня есть такая подруга, как ты.
Я хмыкнула, не зная, что ответить. Иногда слова просто не влезают в горло, особенно когда понимаешь — благодарность человека звучит как прощание.
Мы разошлись у тропинки. Её шаги быстро растворились в лесной тишине, а я осталась стоять одна. Только ветер и еле слышный шелест листвы.
Я шла домой, и каждая минута в одиночестве будто давила на грудь. Этот лес всегда был для меня убежищем, но сегодня он казался слишком тихим. Слишком равнодушным.
Белки сновали по веткам, птицы перекликались — а я чувствовала себя так, будто мир вокруг существует без меня.
На обочине я заметила шишку. Красивая, почти идеальная, с золотистыми чешуйками. Подняла её, зачем-то улыбнулась. И вдруг — будто что-то сорвалось внутри — со всей силы провела ею по тыльной стороне ладони.
Острая боль. Красная полоса.
Потом ещё одна.
И ещё.
Где-то внутри закипало всё, что я не могла выговорить — злость, бессилие, усталость.
Я горько рассмеялась, глядя на полосы, что покрывали кожу, будто это могло что-то изменить.
— Чёрт... — выдохнула я сквозь смех, — ненавижу этот день.
Смех перешёл в тихое дыхание. Я стояла одна посреди леса, с покрасневшими руками и комом в горле, и впервые за долгое время поняла, что идеальные девочки тоже трескаются. Только не сразу — а медленно, без звука.