Его плен. Пленённая.

Два дня . Всего  два дня отделяют меня от того самого дня. Того дня, которого я ждала, кажется, всю свою жизнь. Мне недавно стукнуло двадцать, и я в полном своем праве сделать себе этот подарок — побег. Поездку в Испанию.

Не просто в страну с пляжами и паэльей. А в ту самую Испанию, что жила в тёплых, чуть дрожащих от возраста рассказах моей бабушки. Она вдыхала в неё душу — я до сих пор помню запах её пирогов, смешанный с пылью старых фотоальбомов, и этот низкий, убаюкивающий голос, рисовавший передо мной замки из розового песка и шум Атлантики, бьющийся о скалы. Я хотела туда всегда. Всегда.

Москва за окном моей квартиры встретила утро сероватой дымкой, но её пасмурное настроение было не в силах дотянуться до меня. Внутри бушевала настоящая электрическая буря — адреналин и предвкушение, от которых по коже бежали мурашки. Испания. Всего через два дня.

Умывшись прохладной водой и приняв бодрящий душ, я быстрыми движениями высушила свои чёрные волосы феном. Они, непослушные, так и норовили рассыпаться по плечам, но я ловко собрала их в высокий пучок — чтобы ничего не мешало. На пятнадцать минут я прилегла, накрыв лицо прохладной тканевой маской, и позволила себе просто вздохнуть, ощущая, как дрожь волнения понемногу сменяется спокойной уверенностью.

Выйдя из комнаты, я тут же утонула в знакомом, до боли родном аромате — сладковатом запахе подрумяненных блинов. Мамина магия. Её утренний ритуал: блины с творогом и чай, над которым поднимается парок. От одного этого запаха на душе становилось светло и спокойно.

— Анечка! — донёсся с кухни мамин голос, такой же тёплый, как и этот запах.

— Лечу, мам, лечу! — выдохнула я, и мои ноги сами понесли меня по коридору, словно на невидимых крыльях.

Мама стояла у плиты, в самом эпицентре этого блинного праздника. Русый локон выбился из её аккуратной «шишечки», закреплённой старой деревянной заколкой. Она обернулась на мой топот, и её глаза — такие же бездонно-голубые, как у меня, — встретили меня тем особенным теплом, которое способно растопить любую хмарь.

Я подскочила к ней, увидев на тарелке только что снятый, румяный блин-первенец.

— Ай, горячо! — ахнула я, подбрасывая его с ладони на ладонь, как раскалённый уголёк, и в конце концов, не удержавшись, впилась в него зубами. Пар обжёг нёбо, и я, шипя, замахала рукой у рта. — Г-горячо-о!

Мама рассмеялась, её смех звенел, как хрустальный колокольчик. Она потянулась и прикоснулась ладонью к моей щеке. Её пальцы были тёплыми от плиты и бесконечно нежными.

— Ну и торопыга, прямо как в детстве. Ничего не меняется. Садись за стол, папа скоро присоединится.

Я кивнула, усаживаясь на свой стул.

«Папа скоро...»

От этих слов внутри что-то едва заметно сжалось. Он, наверное, ещё в ванной. Или спит. С папой у нас своеобразные отношения. Моя работа — тату-мастер. Моё тело — почти живая галерея, где на коже навсегда вписаны мои истории, мои демоны и мои ангелы. Он же видит в этом лишь бунт и порчу. Не одобряет. Молчаливо, но упорно. Но что поделать? Я его дочь. И он обязан любить меня любой. Так я себе твержу. Обязан.

Мама ловко подбросила блин на сковороде, и он с шипением приземлился румяной стороной вверх.

— Ты готова к Испании? — спросила она, и в её голосе слышалось не просто любопытство, а целая буря затаённых чувств.

Я сделала большой глоток горячего чая, чтобы прогнать остаток сна, и, всё ещё жуя последний кусок блина, буркнула:

— Да-да, конечно.

— А испанский-то подучила? — не унималась мама, её лопатка замерла в воздухе. — С английским-то у тебя проблем нет, это я знаю.

— Мам, ну чуть-чуть что-то знаю, — выдохнула я, наконец проглотив и чувствуя лёгкий укор. — «Hola», «gracias», «por favor»... Я же по туру лечу! Там гид будет, группа. Не особо-то я и буду с местными болтать, — я отпила ещё чаю, пытаясь сгладить резкость. — Не переживай ты так. Относишься ко мне, будто я в первый раз из дома выхожу, а не в двадцать лет.

— Ты для меня всегда будешь той маленькой девочкой, Анечка, — её голос дрогнул, став тихим и хрупким, как старый фарфор. — Время так... Так быстро летит. Кажется, только вчера я заплетала тебе косички перед школой. А ты уже совсем большая. Самостоятельная.

— Мама! — вырвалось у меня, и я вскочила со стула, который с грохотом отъехал назад. — Ну что ты, что ты... Я же говорила, не нужно, не нужно плакать! — Я обвила её сзади руками, прижалась щекой к её тёплой спине, вдыхая знакомый запах домашнего уюта и блинов. — Всё хорошо, я же вернусь! Тур всего на полторы недели. Я тебе каждый день писать буду, фотки скидывать!

Она сдалась, положив свою ладонь на мою руку, и прошептала так тихо, что я почти угадала это по губам:

— Просто боюсь. Вдруг что случится... Самолёт, или заблудишься, или...

— А ты не бойся! — быстро, почти тараторкой, перебила я, стискивая её в объятиях, пытаясь этой силой передать всю свою уверенность. — Всё будет хорошо, идеально! Вернусь целой и невредимой, загоревшей и счастливой, обещаю. Вот увидишь.

Она кивнула, смахнула украдкой пальцем слезинку и потрепала меня по руке. Я вздохнула с облегчением и вернулась на своё место, как раз в тот момент, когда на кухню вошёл отец.

Его появление всегда было ощутимым, будто давление в комнате менялось. Его чёрные, такие же, как у меня, непокорные волосы были сейчас взлохмачены после сна, а в глубоко посаженных голубых глазах плавала утренняя муть. Его взгляд скользнул по маме, застывшей у плиты, и наконец остановился на мне.

Тишина повисла густая и тяжёлая, нарушаемая лишь тихим шипением масла на сковороде. Я подняла голову и встретилась с ним взглядом. Не отвожу. Это наша молчаливая ссора, наше противостояние. Кто первый дрогнет? Я чувствовала, как по спине бегут мурашки, но сжала пальцы в кулаки под столом и не отводила глаз. Держусь. Держу до последнего. В его взгляде читалось привычное неодобрение, усталость, а сегодня, возможно, ещё беспокойство. Похожее на то же мамино беспокойство, только спрятанное за семью замками. Мы молча смотрели друг на друга через стол, через пропасть из несделанных блинов и несказанных слов.

— Доброе утро, — его голос, низкий и немного хриплый от сна, прорезал утреннюю тишину. Он тяжело опустился на стул напротив, и стол слегка качнулся.

Мама тут же встрепенулась, стараясь рассеять напряжённую тишину, что нависла после нашего молчаливого поединка.

— Жень, ты голодный? Сейчас, я тебе блинов...

— Да, по твоим блинчикам всегда голодный, — он мягко улыбнулся, глядя на неё, и в его взгляде на мгновение промелькнуло тёплая тень.

Я уткнулась в тарелку, но одной рукой продолжала листать ленту в телефоне. Экран светился обещанием — не Мадрида, нет. Теперь он манил меня к морю, к причудливым силуэтам Гауди, к шуму бульвара Рамбла. Я водила по нему подушечкой пальца, того, что не был испачкан в масле или варенье, пролистывая сохранённые карты Барселоны и списки тапас-баров. Это был мой цифровой побег, моя защита от неловкости.

— Даже за столом в телефоне, — раздался его голос, ровный, без особой укоризны, но от этого ещё более весомый. — Ань, ты можешь просто поесть без него? Хотя бы за завтраком.

Я медленно подняла голову, чувствуя, как знакомый шквал обиды и желания оправдаться поднимается изнутри. Мои пальцы сжали смартфон чуть крепче.

— Что не так? — спросила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Я не в соцсетях зависла, а пересматриваю маршрут по Барселоне. Хочу понять, как от собора Саграда Фамилия пешком дойти до Готического квартала. В чём проблема-то, пап?

Меж его тёмных бровей залегла резкая складка — та самая, что появлялась каждый раз, когда он слышал что-то, что шло вразрез с его картиной мира. Она говорила громче любых слов: он недоволен. Не доволен моим тоном, моим объяснением, моей постоянной «прикованностью к этому ящику». Он промолчал, лишь тяжело вздохнув, и отпил из поставленной перед ним чашки с кофе. Его молчание было гуще и весомее любой лекции.

В этот момент мама, словно ангел-миротворец, поставила перед ним тарелку с аккуратной стопкой румяных блинов.

— Кушай, пока горячие, — ласково сказала она, скользнув взглядом между нами, умоляя без слов сохранить хрупкое перемирие. — Представляешь, Аня в Барселоне будет! Говорит, там такой рынок есть, Бокерия, где фрукты, как с картинки.

Отец ничего не ответил, лишь взял вилку. Воздух снова застыл, наполненный лишь звуком металла, скребущего по фарфору, и тихим гулом холодильника. Я отложила телефон экраном вниз, но внутри всё продолжало кипеть. Казалось, сама атмосфера на кухне сгустилась, стала вязкой, как мёд, и каждое движение в ней давалось с усилием. А перед моим внутренним взором проплывали не мадридские площади, а причудливые, словно из песочного замка, башни Саграды, о которых мне так много рассказывала бабушка.

Доев свой завтрак под аккомпанемент тягостного молчания отца, я рывком поднялась из-за стола, отнеся тарелку к раковине.

— Всё, я пошла собираться.

Ответа не последовало. Лишь тихий стук фарфора — папа допивал кофе.

В комнате я захлопнула дверь, будто отсекая застоявшуюся атмосферу кухни. Один щелчок — и наушники погрузили меня в бодрящий бит, в ритм, который был созвучен стуку моего сердца. Под этот камертон я и стала собираться. Сегодня два сеанса. Две новые истории, которые останутся на коже. Это не просто работа — это отдушина, доказательство, что я на своём месте.

Движения были отточены до автоматизма: лёгкий тональный крем, немного туши и рассыпчатые тени, чтобы подчеркнуть глаза; свободные льняные брюки цвета хаки, мягкая блузка из струящегося шёлка и укороченный пиджак из мягкой кожи. Вместо небрежного пучка — низкий, элегантный «пучок-ракушка», чтобы ни одна прядь не отвлекала во время долгих часов у машинки. В элегантную сумку-тоут полетели ключи, пауэрбанк, папка с эскизами.

— Я убегаю! — крикнула я, уже проскальзывая в коридор и на ходу надевая удобные лоферы на плоской подошве.

Мама вышла из кухни, вытирая руки о полотенце. В её глазах читалась та же тревога, что и за завтраком, но сейчас она была прикрыта тёплой улыбкой.

— Хорошей работы, дочка. Осторожнее там.

Я сделала шаг на носочках, чтобы не терять драгоценных секунд, и, как балерина, наклонилась к ней, чтобы оставить быстрый поцелуй на щеке. На миг прижалась к её плечу, вдохнув знакомый запах домашнего уюта.

— Не грусти, всё хорошо, — прошептала я ей на ухо и, не дожидаясь ответа, выпорхнула за дверь.

Щелчок двери отделил меня от мира семьи и погрузил в прохладный, пропитанный городскими запахами воздух подъезда. Такси, заказанное ещё из комнаты, уже ждало у обочины. Я рванула к нему, на ходу поправляя ремень сумки.

Машина тронулась, и Москва поплыла за стеклом. Пасмурное утро теперь казалось не серой дымкой, а мягким светом, идеальным для концентрации. Мы неслись по знакомым улицам, и с каждым метром, с каждым оборотом колеса, тягостное чувство с кухни растворялось, сменяясь предвкушением. Скоро студия. Скоро жужжание машинки, стерильный запах, сосредоточенная тишина, прерываемая лишь музыкой. Скоро я буду творить. А через два дня — Барселона. Мысли о соборах, море и бабушкиных сказках смешались с эскизами в моей голове, создавая странный и прекрасный коктейль из мечты и реальности.

Через двадцать минут такси вырулило к знакомому фасаду. Я, бросив «Спасибо!» через плечо, уже выскакивала на тротуар и легкой рысью направилась к двери студии. Прохладный воздух встретил меня приветливо, смывая остатки домашней душноты.

Внутри пахло знакомой смесью антисептика, свежего кофе и кожи. За стойкой администратора, попивая капучино, сидела Катя. Её волосы рыжего цвета были собранны в небрежный, но стильный пучок, откуда выбивались живописные медные пряди.

— Аня, — она одарила меня широкой улыбкой, отложив телефон. — Ты прям рано сегодня. Что случилось?

— Сама в шоке, — выдохнула я, приседая на пуфик, чтобы сменить уличные лоферы на мягкие студийные тапочки. — Ещё никто не приходил? — уточнила я, закидывая обувь в личный шкафчик.

— Нет, — Катя покачала головой, и её серёжки-кольца мелко задрожали. — До твоего первого сеанса ещё минут тридцать, потому и говорю — ты ранняя пташка.

— Я приехала, чтобы меня не доедали дома, — призналась я, снимая кожаный пиджак и аккуратно вешая его на вешалку. — Переживают за меня, словно я всё ещё в песочнице копаюсь, а не на билеты в Барселону зарабатываю. Бесит, если честно. Мне двадцать лет, а не пять.

— Ну, это же родители, — Катя развела руками, пытаясь, как всегда, смягчить ситуацию. — Им положено волноваться. Это закон природы.

— Давай ты тоже не будешь начинать, ладно? — я приостановилась и, прищурившись, метнула в её сторону игриво-строгий взгляд, выгибая бровь. — Не хочу, чтобы меня пилили и на работе. Одного завода хватает.

— Ладно, ладно, сдаюсь, — с драматическим вздохом капитулировала она, поднимая руки. — В твоём распоряжении — тишина и кофеварка.

Я с благодарной улыбкой кивнула и скользнула дальше, вглубь студии, в свою рабочую зону. Здесь пахло иначе — более стерильно, металлом и зеленым мылом. Я включила свет: мягкий, направленный, идеальный для работы. Привычными, почти медитативными движениями стала готовить место: протерла все поверхности антисептиком, разложила стерильные иглы, перчатки, краски. Включила машинку, чтобы проверить её ровный, успокаивающий гул. Поставила на стол бутылку с водой. Каждая деталь была частью ритуала, подготовки к таинству, в котором обычная кожа становится холстом, а боль — частью искусства. Здесь, в этом святилище, я была не Аней, из-за которой волнуются родители, а Аней, которая превращает мысли и эскизы в нечто вечное. И это чувство было сладким, гордым и безраздельно моим.

Налив себе кофе из кофеварки, я пригубила горячий напиток, наслаждаясь пятнадцатью минутами тишины. Студия медленно просыпалась: за стеной послышались шаги, голоса. И вот, точно по расписанию, дверь открылась, впуская первую клиентку. Девушка выглядела немного взволнованной и слегка запыхавшейся — наверняка боялась опоздать из-за утренних пробок и выехала с запасом.

Я как раз переоделась в свою рабочую униформу — просторную черную футболку, которую не жалко запачкать чернилами, и натягивала стерильные перчатки. Щелчок резины у запястья ознаменовал начало рабочего дня.

— Привет, — обратилась я к девушке, стараясь, чтобы голос звучал спокойно и ободряюще. — Буду не против, если мы будем говорить на «ты». Ладно? — я широко улыбнулась, пытаясь снять напряжение.

— Конечно, — она с облегчением кивнула, и её плечи немного опустились.

— Тогда присаживайся на кушетку. Расслабься. Твоя первая татуировка, вроде бы? Меня зовут Аня, кстати.

— Я Лера, — представилась она, и на её губах дрогнула неуверенная, но искренняя улыбка. — Да, первая. Немного страшновато.

— Понимаю, — кивнула я, перемещаясь к столу с инструментами. — Это нормально. Все через это проходят. Эскиз есть с собой? Или могу я тебе что-то предложить, — я мотнула головой в сторону своей папки с зарисовками, которую принесла из дома.

— Эскиз есть! — оживилась Лера, доставая телефон. Она пролистала галерею и показала мне экран. — Вот такую хочу. Не слишком сложно? Можно ведь её на бедре, сбоку?

На экране был изящный, струящийся рисунок — что-то между ботанической зарисовкой и абстракцией, с тонкими линиями и мягкой штриховкой.

— Отличный выбор, — одобрительно сказала я, внимательно изучая картинку. — Стильно и женственно. Конечно, можно. Располагается очень удачно. Раздевайся до белья, я пока подготовлю всё необходимое.

Пока Лера раздевалась, я снова погрузилась в свой ритуал. Достала стерильную кальку, маркеры для переноса. Привычные движения успокаивали. Когда эскиз был готов к переносу, я обернулась. Лера уже сидела на кушетке, закутавшись в одноразовую простыню. В её глазах читалась смесь нетерпения и страха.

— Хорошо? — спросила она, и голос её дрогнул.

— Идеально, — успокоила я её. — Сейчас перенесу рисунок, и ты сможешь посмотреть, как он будет смотреться. Если что, поправим. Главное — чтобы тебе нравилось.

Я нанесла на её кожу специальный гель, аккуратно приложила кальку с рисунком. Под моими пальцами рождался контур будущей татуировки — тонкий, как обещание, которое вот-вот станет постоянной частью её истории. Воздух наполнился ровным гулом машинки, запахом антисептика и тихим, сосредоточенным дыханием. Мир сузился до яркого пятна света, стерильного поля и двух девушек, объединенных моментом творения и доверия.

Прозвучал тихий, ровный гул машинки, и игла коснулась кожи, положив первую линию. С этого момента мы с Лерой погрузились в своеобразный транс. Пять часов — это целая вечность и один миг одновременно. Сначала она вздрагивала от каждого прикосновения, сжимала кулаки, но потом тело привыкло, расслабилось, и она даже ненадолго задремала под монотонное жужжание. Я же полностью растворилась в процессе: мир сузился до контура на коже, до стерильного поля работы, до необходимости дышать ровно и держать руку твёрдо. Спина затекла, плечо ныло от статичного положения, но это была привычная, почти медитативная усталость мастера, знающего, что рождается нечто настоящее.

Когда я выключила машинку и откинулась на спинку стула, за окном уже сгущались весенние сумерки, а стрелки часов приближались к шести. Я аккуратно смазала готовую татуировку заживляющей мазью и подвела Леру к зеркалу.

— Готово. Посмотри.

Она молча смотрела на своё отражение, на изящный, тёмный рисунок, теперь навсегда ставший частью её. В её глазах стояли слёзы, но это были слёзы счастья и лёгкого шока.

— Спасибо, — выдохнула она, и в этом одном слове было всё.

Пока Лера одевалась, на пороге появился мой следующий клиент — высокий парень в косухе, которому нужно было набить имя на шее. Он вошёл с уверенным видом, но я заметила, как его взгляд скользнул по ещё не убранным инструментам. Работа с шеей — всегда особенная, и к десяти вечера, когда я наложила на свежую татуировку защитную плёнку, я чувствовала себя выжатой, как лимон. Вся концентрация, всё напряжение дня вышли из меня одним долгим выдохом.

Студия опустела. Я, двигаясь на автомате, как робот, убрала рабочее место, выкинула одноразовые материалы, сняла перчатки. Чёрная футболка была испачкана краской, в мышцах стоял тягучий, сладкий стон усталости. Выключив свет, я вышла на улицу. Ночной город встретил меня прохладой и неоновым свечением. Я поймала такси и, прильнув к прохладному стеклу, смотрела, как мелькают огни. День был прожит не зря. Две новые истории теперь жили в мире. А я, уставшая до глубины души, ехала домой, где меня ждала тихая комната и мысли о приближающейся Барселоне, которые уже согревали усталое сердце.