Чёрная вода

— Всё началось задолго до тебя, — повторил Марков.
Голос у него был низкий, глухой, будто он говорил не со мной, а с чем-то внутри себя.
Я стояла напротив, не двигаясь. Только слушала.

Он прошёлся по комнате, остановился у окна.
— Михаил... — произнёс он наконец. — Мы были на одном проекте. Неофициальном. Тогда я не знал, кто он на самом деле. Умный, тихий, казалось, просто парень, который хочет что-то доказать. А потом всё пошло не по плану.

Я сжала пальцы в кулак.
— Что за проект?
— Исследование. По сути — манипуляции с памятью, с восприятием. Психология, гипноз, нейросеть и кое-что, чего не должно было существовать. Савельев был тогда главным координатором. Я — наблюдателем. Михаил — испытуемым, но не простым. Он хотел вытащить оттуда кого-то... тебя.

Он обернулся.
Мой мир на мгновение остановился.

— Меня?

Марков кивнул.
— Ты была там раньше, чем думаешь. Только тебе стерли часть воспоминаний. Тогда это казалось единственным способом спасти.

Я шагнула ближе.
— Спасти от чего?

Он не ответил сразу.
Долго смотрел в окно, словно искал там оправдание.

— Михаил нарушил протокол. Пытался тебя вывести, когда началась утечка. Паника, сирены, кровь... и ты. Ты стояла в коридоре, вся в крови. Он закрыл тебя собой, пытался остановить кровотечение, но... — Марков осёкся, будто проглотил воздух. — Он думал, что я стрелял.

Я отшатнулась.
— Стрелял?..

— Не я, — резко сказал он. — Савельев. Но сделал всё, чтобы выглядело наоборот.
— Зачем?
— Потому что я должен был быть "нечистым свидетелем". Тот, кто не выдержал давления. Тот, кого удобно обвинить.

Я не могла дышать.
Каждое слово падало на кожу, как осколок льда.

— А потом? — прошептала я.
— Потом они забрали тебя. Поместили в частный центр. Лера тогда тоже участвовала — не в проекте, а в сокрытии. Ей дали выбор: либо ты исчезаешь навсегда, либо она помогает тебе забыть.
— Она знала?!
— Отчасти. Ей запретили знать всё.

Я села на край кровати. Колени дрожали.
Марков стоял передо мной, будто боялся подойти ближе.

— А почему ты остался рядом?
— Потому что ты жива. И я должен был убедиться, что они не вернутся за тобой.

— Они — это кто?
— Савельев и те, кто стоял за ним. Они считают, что ты помнишь больше, чем нужно. Что где-то внутри у тебя осталась та часть данных, которую Михаил не успел уничтожить.

Я закрыла лицо руками. Всё, что он говорил, казалось сном.
Но этот сон пах кровью, болью и дождём. Слишком реально.

— Почему ты не сказал раньше?
— Потому что ты бы не поверила. И потому что я пытался выиграть время.

— Для чего?
— Чтобы найти доказательства. Чтобы остановить Савельева, пока он не начал снова.

Он подошёл ближе, и теперь между нами оставалось меньше метра.
В его взгляде — не сила, не холод, а что-то, чего я раньше не видела: усталость.

— И всё это время, — тихо сказала я, — ты защищал не меня, а то, что во мне спрятано.

Он не ответил.
Но этого и не нужно было.

Тишина была ответом.
Громче слов.

За окном загрохотал гром. Свет мигнул.
И в этот миг я увидела, как всё сходится в единую линию:
Лера — связующее звено.
Савельев — охотник.
Михаил — тот, кто пытался спасти, но сам стал частью ловушки.
А Марков... человек, который живёт между виной и долгом.

— Что теперь? — спросила я.
— Теперь, — он выдохнул, — они уже знают, что ты начала вспоминать.

Я подняла голову.
— Ты сказал "они". Значит, не только Савельев.
— Нет, — ответил он. — Теперь всё гораздо сложнее.

Он наклонился ближе, почти шепотом:
— Если они доберутся до тебя, всё начнётся заново.

Я смотрела на Маркова и впервые видела в нём не просто мужчину, который тащит за собой тайну, а человека, который стоит на грани — между спасением и разрушением.

И где-то в глубине сознания шепот Михаила вдруг ожил:
"Не верь никому, даже тем, кто тебя спасает."

Комната была полутёмной, только редкие вспышки молний выхватывали очертания — силуэт у окна, отражение в стекле, два дыхания, что сливались в одно.
Воздух дрожал, как натянутая струна.

Алина стояла, не двигаясь.
Марков — напротив, слишком близко, чтобы назвать это безопасным расстоянием.
Молния ударила, на мгновение осветив его лицо — острые скулы, чуть прикушенная губа, глаза, в которых отражалась она сама.

— Всё это неправильно, — прошептала она.
— Тогда почему ты не уходишь?

Она не знала, что ответить. Может, потому что внутри уже не осталось сил сопротивляться.
Или потому что за этой бездной — впервые было живо.

Он протянул руку, коснулся её плеча.
Кожа откликнулась мгновенно — словно прикосновение было не пальцами, а током.
Его рука скользнула вверх, по шее, остановилась у подбородка, заставляя её поднять взгляд.

— Скажи, если я должен остановиться.
— Не говори так, — выдохнула она. — Потому что я не скажу.

Он усмехнулся, и в следующую секунду пространство между ними исчезло.
Его губы не сразу нашли её — сначала дыхание, потом шепот, потом прикосновение, как проба. Осторожно. Почти бережно.

Мир стал другим — звуки исчезли, остались только тёплые ладони, что скользили по её коже, и сердце, которое билось слишком быстро, будто боялось не успеть.
Молния осветила их на миг, отразила в стекле — две тени, переплетённые, как корни, что прорастают друг в друга.

Она чувствовала, как его пальцы медленно проскальзывают в волосы, как каждый вздох превращается в признание, которого никто не произносит.
Он прикасался к ней так, будто хотел убедиться, что она настоящая.
Она отвечала — не словами, не жестами, а тем, как прижималась ближе, не оставляя ни капли воздуха между ними.

Дождь ударил сильнее, хлынул по стеклу, и казалось, будто небо само не выдержало их тишины.
Он провёл рукой по её спине, вниз ближе к бедрам — так медленно, что время будто остановилось.
Она зажмурилась, чувствуя, как мир превращается в тепло и дрожь, как границы исчезают, и остаются только они — без имён, без страхов.

Молния вспыхнула снова — на этот раз дольше.
И в её свете они выглядели не как враги, не как пешки в чьей-то игре, а как два человека, которых свёл не случай, а буря.

Он коснулся лбом её виска.
— Это безумие, то как сильно я хочу перейти все границы дозволенного — выдохнул он.
— Тогда не останавливайся.

И ночь будто подчинилась этим словам.
Она растворялась в нём, его парфюм сводил с ума, тяжелое дыхание всё больше возбуждало и всё, что прежде казалось холодом и угрозой, стало чем-то другим.
Слишком тёплым. Слишком живым.

Сквозь шум дождя слышались только их дыхания, тихие стоны.
Они были как волны — одна догоняла другую, не давая покоя.
Марков смотрел на её изгибы когда ласкал пальцами, нежные стоны которые переодически перекрывал поцелуями. То как сильно горит её тело и желание.
Он наклонился к ней.
— Если будет не приятно, скажи мне – прошептал он.

Она была прекрасна, её тело казалось таким хрупким, что одно неверное движение и она сломается. То как отворачивается скрывая смущение и желание в том чтобы я был в ней здесь и сейчас.

В какой-то момент Алина не поняла, где заканчивается её тело и начинается его.
Где заканчивается страх — и начинается желание.
Только ритм сердца, общий, сбивчивый, живой.

А потом — тишина.
Не мёртвая, не тревожная, а та, в которой всё сказано без слов.

Он держал её так, будто боялся, что если отпустит — она исчезнет.
Она чувствовала его дыхание у себя на шее, а между пальцами — пульс, едва ощутимый, но настоящий.

Дождь продолжал лить, смывая остатки ночи, греха и оправданий.

Свет молнии прошёл по их коже, словно последняя вспышка перед тьмой.
Алина лежала на холодных простынях, дыхание ещё не успело стать ровным.
Марков сидел рядом, опершись локтями о колени, голова опущена. Его ладонь всё ещё касалась её пальцев — едва, будто проверяя, не сон ли это.

Дождь стучал в окно, гром бил в воздух, но внутри стояла невозможная тишина.
Тишина после шторма.
Тишина, в которой даже сердце боялось издать звук.

— Мы не должны были... — начала она, но он перебил:
— Мы давно перестали быть должны.

Она хотела ответить, но не успела.
Резкий удар — словно сама буря вломилась в дом.
Дверь распахнулась.

Свет из коридора выхватил фигуру на пороге.
Савельев. Мокрый, злой, глаза — как сталь, что отражает молнию.

Марков поднялся мгновенно.
— Что ты здесь делаешь?
— Забавно, что спрашиваешь это ты, — ответил Савельев, заходя внутрь. Его ботинки оставляли следы на полу, смешиваясь с каплями дождя. — Я просто хотел убедиться, что ты не сгорел в своём собственном аду.

Он перевёл взгляд на Алину.
На её плечах — только простыня. На лице — страх, замаскированный под вызов.
Савельев усмехнулся.
— Кажется, теперь я понимаю, почему ты перестал отвечать.

Марков сделал шаг вперёд.
— Осторожнее, Савельев.
— Или что? Ты снова спрячешься за её спину?

Молния осветила комнату — короткий, резкий свет, как вспышка воспоминания.
Савельев стоял напротив них, и между ними было больше, чем просто гнев.
Там была история — кровь, обман и то, что нельзя было вычеркнуть.

Алина поднялась, натянув на себя рубашку Маркова, слишком большую, чтобы скрыть дрожь в руках.
— Хватит, — её голос был тихим, но твёрдым. — Что бы между вами ни было, не втягивайте меня.

Савельев посмотрел на неё пристально.
— Поздно. Ты уже внутри, Алина. Гораздо глубже, чем думаешь.

Он достал что-то из внутреннего кармана — сложенный лист бумаги, промокший от дождя.
— Узнаёшь подпись? — он бросил его на стол. — Михаил.

Марков напрягся.
Алина замерла.
Имя, которое они оба избегали, прозвучало, как выстрел.

— Ты лжёшь, — прошептала она.
— Хотел бы, — Савельев кивнул. — Он жив. И всё это время был ближе, чем вы думаете.

Дождь усилился. Гром заглушил её ответ.
Марков шагнул к нему, рывком схватив за ворот куртки.
— Где он?!
— Спокойно, — с усмешкой сказал Савельев. — Не мне тебе рассказывать, где прячутся призраки.

Они стояли так близко, что казалось — воздух между ними готов загореться.
Алина видела, как в глазах Маркова вспыхивает то самое — тьма, которую он пытался скрыть.

Она не знала, кого бояться больше — бурю за окном или бурю перед собой.

Савельев медленно освободился от его хватки и вытер губу, на которой выступила кровь.
— Знаешь, Марков, — произнёс он тихо. — Когда-нибудь она узнает, кем ты был тогда. И я хочу увидеть её лицо в тот момент.

Он развернулся и ушёл, оставив за собой запах дождя, железа и угрозы.

Марков стоял неподвижно, сжав кулаки.
Алина подошла ближе, осторожно коснулась его руки.
Он вздрогнул — не от её прикосновения, а от того, что внутри него что-то снова треснуло.

— Что он имел в виду? — спросила она.
Он не ответил.
Только посмотрел в окно, где буря билась о стекло, как раненый зверь.

И в этом взгляде не было покоя.
Там было только одно — страх, что прошлое вернулось.

*От лица Савельева*

Я всегда говорил, что Марков не умеет жить тихо.
Он или горит, или взрывает всё вокруг. И каждый раз — чужими руками.

Ночь пахла дымом и сыростью. Дождь, наконец, закончился, но воздух был тяжёлым, как перед признанием.
Я стоял у машины, наблюдая за окнами дома, где горел слабый свет.
Её силуэт мелькал в проёме — тонкая, хрупкая, будто и не из этого мира. А рядом — он.
Всегда он.

Марков умел притягивать к себе людей, как огонь мотыльков.
Но всякий, кто приближался слишком близко, обгорал дотла.

Я знал, что рано или поздно он дотронется до неё.
Это всегда один и тот же сценарий — сначала забота, потом искра, потом разрушение.
Только теперь всё иначе: она не просто женщина, которую он хочет спасти.
Она — его ошибка. Его наказание.

Я затянулся сигаретой, смотря, как дым уходит вверх.
Город подо мной дышал медленно, лениво. А я — нет.
Я жил ожиданием.

Пять лет назад Марков спас мне жизнь.
Тогда мы ещё были друзьями, почти братьями.
Мы работали вместе — и знали слишком много.
Но потом он выбрал сторону. И оставил меня тонуть.

Всё началось с Михаила.
С того самого, которого они оба считали мёртвым.

Михаил был нашим третьим. Самым чистым из нас.
Он верил, что можно уйти, что прошлое не догонит.
Но Марков не дал ему уйти.
Я видел ту ночь — видел, как Марков держал его за плечи, а кровь текла по пальцам.
Потом была тишина.
И Марков сказал, что он мёртв.

А я — поверил.

До тех пор, пока не получил письмо.
Подпись: Михаил.
Только два слова:

"Он лжёт."

Я не поверил сразу. Но потом — нашёл.
Сначала след, потом — человека.
И то, что я узнал, перевернуло всё.

Михаил жив.
И всё, что случилось с Алиной, — не случайность.

Она не просто девушка, в которую влюбился Марков.
Она — последняя связка с тем делом.
С той ночью.

Я сжал руль, чувствуя, как металл под пальцами холоден.
Михаил велел не вмешиваться.
Но я знал — если не вмешаюсь я, Марков снова разрушит всё вокруг.

Он не убивает сразу.
Он делает это медленно. Прикосновениями. Доверием.
Пока человек не перестаёт понимать, где правда, а где его яд.

Я выбросил сигарету и завёл двигатель.
Фары выхватили из темноты отражение в зеркале — моё лицо, уставшее, мрачное, чужое.

— Ну что, Марк, — прошептал я. — Посмотрим, кто кого сожжёт на этот раз.

Я нажал на газ.
И машина растворилась в ночи.

Я приехал на старый склад на окраине города но выглядел он так, будто его забыли вместе с эпохой.
Ржавые ворота висели наперекосяк, ветер гнал по полу обрывки газет, лампы под потолком мигали, как умирающие звёзды.
Я остановился у входа, прислушался — только скрип и отдалённый стук капель.

Он был здесь.
Я чувствовал.

Шаги эхом отражались от стен.
И вдруг — голос.
Тот, который я уже не думал услышать.

— Не ожидал, что ты придёшь, — сказал он.
Спокойно. Без укора. Без радости.

Михаил стоял у старого стола, освещённого одной тусклой лампой.
Он выглядел иначе — постаревший, с тонкими шрамами на шее и усталыми глазами.
Но в этом взгляде всё ещё жила та же тихая решимость, которая когда-то спасала нас обоих.

— Ты жив, — произнёс я.
Слова прозвучали глупо.
Он усмехнулся.
— Иногда это не преимущество.

Я подошёл ближе.
— Почему ты молчал? Почему дал ему думать, что всё закончилось?

— Потому что он должен был поверить, что выиграл, — Михаил провёл рукой по краю стола. — Тогда он ослабнет.
— Он не ослаб, — я резко ответил. — Он стал хуже.

Михаил поднял взгляд.
— Я знаю. Он нашёл её.

Имя Алины не прозвучало, но оно повисло в воздухе между нами.
Я кивнул.
— Она не понимает, кто он.

— Она никогда и не должна была знать, — тихо ответил Михаил.
— Слишком поздно.

Молчание.
Только гул ветра в щелях.

Михаил сел, сцепив пальцы.
— Ты ведь всё ещё веришь, что сможешь его остановить?

— Верю, что кто-то должен, — я ответил. — И если не я, то кто?

— Ты опоздал, — сказал он после короткой паузы. — Марков больше не тот. Он не человек. Он — результат. Последствие того, что мы сделали.

Я посмотрел на него, сжимая челюсть.
— Тогда объясни. С самого начала.

Он вздохнул, как человек, которому придётся снова пережить собственную смерть.
— Ты помнишь тот эксперимент. Файл "Серафим".

Я кивнул.
Слишком хорошо помнил.

— Там была ошибка, — продолжил Михаил. — Не в данных, не в расчётах. В людях. Они решили, что смогут управлять реакцией. Что страх можно измерить. Что можно сделать человека, который не чувствует боли, но умеет внушать её другим.

— И Марк был частью этого?

— Он был центром. — Михаил посмотрел прямо мне в глаза. — Тем, кто должен был стать идеальным проводником. Идеальной тенью. Но вместо этого — стал тем, что вышло из-под контроля.

Я не сразу нашёл слова.
— Значит, он знает, что с ним сделали?

— Он знает всё. И теперь он ищет тех, кто стоял за этим.
— А она?

Михаил опустил взгляд.
— Она — единственный, кто может напомнить ему, что он ещё жив. Поэтому он к ней тянется. Но это его же убивает.

Я тихо выругался.
— Прекрасно, блять. Значит, она теперь в эпицентре чьего-то катарсиса.

Михаил поднялся.
— Ты всё ещё можешь выбрать сторону, Сав. Не его — и не мою. Её.

— И что ты предлагаешь?

— Предупреди её. Пусть уйдёт, пока не поздно. Пока он не понял, что уже не способен отличить любовь от разрушения.

Я смотрел на него долго.
— А ты?

— Я останусь здесь. Закончу то, что начал.

Он достал из кармана старый чёрный флеш-накопитель и положил на стол.
— Здесь всё. Истина, которую никто не должен был видеть.

— И зачем ты даёшь это мне?

— Потому что ты единственный, кто всё ещё способен чувствовать. А Марков — уже нет.

Михаил улыбнулся — устало, почти по-человечески.
— Передай ему, если дойдёт: иногда смерть — не конец. А способ вернуть себе лицо.

Он повернулся и пошёл прочь.
Его шаги растворялись в темноте, будто он снова становился тенью.

Я остался один.
С флешкой, которая могла уничтожить всех нас.
И с пониманием, что теперь всё — на волоске.

Снаружи поднялся ветер.
Он пах грозой.
Настоящей.

*От лица Алины*

Проснулась не от света — от тишины.
Такая тишина не бывает просто так: воздух был густым, как перед выстрелом.
Тело всё ещё помнило ночь — тепло его рук, тяжесть дыхания, ту точку, где желание стало чем-то похожим на страх.
Но рядом — уже никого.

Я села, укрыв простыню до груди. Комната казалась чужой: разбросанные вещи, сорванные занавески, отпечатки пальцев на стекле.
И запах — парфюма и его кожи.
Марков был где-то рядом. Я чувствовала это так ясно, будто он стоял за стеной.

Вода в ванной шумела.
Долгие секунды я просто слушала, потом поднялась, босиком ступая по холодному полу.
Он стоял спиной к зеркалу, с опущенной головой, и холодная вода стекала по его плечам, по шраму, пересекавшему лопатку.
Я не сразу решилась сказать:
— Ты не спишь?

Он не обернулся.
— Привык не спать.

Я подошла ближе.
Его кожа была бледнее обычного, а под глазами — тени, которых раньше не было.
— Что-то случилось?

— Пока нет. — Он выключил воду, взял полотенце. — Но будет.

Эти три слова повисли между нами, как приговор.
Я хотела спросить ещё — но он обернулся, и его взгляд заставил меня замолчать.
Тот, кто стоял передо мной, был тем же Марковым — и уже другим.
Холоднее. Собраннее. Готовым к чему-то, о чём я даже не догадывалась.

— Ты снова уйдёшь? — спросила я тихо.
— Нужно.

— И опять не скажешь куда.

Он чуть усмехнулся, коснулся пальцами моего подбородка.
— Чем меньше ты знаешь — тем дольше сможешь оставаться в безопасности.

Я отстранилась.
— Это звучит как угроза.

— Это предупреждение.

Он подошёл ближе, положил ладонь мне на голову.
— Всё, что я делаю, — чтобы ты выжила.

Я посмотрела в его глаза и вдруг поняла, что там нет привычного огня.
Только тревога. И вина.
Будто он уже знал, что сделает что-то, что я не прощу.

— Марк... — я выдохнула его имя, не зная, что хочу сказать.
Он провёл пальцами по моим волосам, чуть сжал затылок, заставляя поднять голову.
— Помни, — тихо сказал он. — Если станет страшно, не верь никому. Даже мне.

Он наклонился, поцеловал в лоб — слишком бережно, чтобы это было прощание.
И всё же — это было именно оно.

Когда дверь за ним закрылась, в комнате остался только звук ветра.
И на секунду мне показалось, что за окном не просто дождь, а чьи-то шаги.

Я подошла к окну.
На улице стояла Лера.
Зонта у неё не было, волосы промокли, но она не двигалась. Просто смотрела вверх — прямо на меня.

И тогда я поняла: буря уже началась.
Просто мы ещё не услышали первый гром.