1
С самого детства я привыкла к одному — ты либо сильная, либо никто.
Меня никогда не будили по утрам ласковые руки матери. Её не было. Ни в моих воспоминаниях, ни в доме, ни даже на фотографиях. Лишь одно чёткое фото, которое отец однажды сжал в руке и больше никогда не доставал. Он не любил говорить о ней. А я не любила спрашивать.
Меня растили тишина и правила. Наш дом в центре Москвы был слишком большим для двоих. Отец часто уезжал — Госдума, приёмы, поездки. Его лицо мелькало на экранах, имя звучало по телевидению, но дома он был просто человек с тяжёлым взглядом и голосом, от которого по позвоночнику проходила дрожь. Не от страха — от силы.
Я росла с гувернантками, репетиторами, телохранителями. Каждое моё утро начиналось с идеального плана: французский, шахматы, литература, этикет, танцы. Мои волосы гладко зачёсывали в тугую косу, а платье подбирали под цвет глаз — отец терпеть не мог неряшливости.
Когда мне исполнилось десять, я знала три языка, не плакала от уколов и могла спокойно смотреть на взрослого мужчину, не отводя взгляда. Когда мне исполнилось пятнадцать — я уже понимала, что люди не всегда говорят то, что думают. Особенно в мире, где росла я.
Мне никогда не говорили, что я красивая. Но я видела это в глазах других. Рыжие волосы, кожа цвета загара, стеклянные голубые глаза, фигура, которой завидовали. Но я знала: красота — это не привилегия, а инструмент. И если ты не умеешь его использовать — ты проиграла.
Я поступила в МГУ, потому что так было надо. Отец не обсуждал. Менеджмент, финансы, международные связи. Я сдала всё с отличием. Всё, кроме одного — одиночества.
Я привыкла к нему. Оно не кусается. Оно — как воздух в доме на Рублёвке: дорогой, стерильный и всегда немного холодный.
И вот теперь, в 24, с дипломом, тройным гражданством и без права на слабость.
Про парней они бегали за мной, как щенки. Кто-то с дорогими часами, кто-то с дешёвыми репликами на тему моих глаз или «огня в волосах». Удивительно, как быстро у них сгорает интерес, если не получить то, чего они хотят — тело, взгляд, поцелуй. Всё по шаблону. Первые двадцать секунд — комплимент. Потом — попытка рассмешить. А в голове у них одна и та же мысль, самая предсказуемая: как бы затащить в постель.
Они думали, что я не замечаю. Но я росла, слушая разговоры взрослых, в которых политики продавали города, как игрушки, и улыбались при этом так, будто обсуждают погоду. Так что дешёвые приёмы в духе «ты такая особенная» вызывали у меня разве что зевок.
Были и те, кто действительно добивался. Цветы, подарки, поездки, попытки расположить отца. Но они не понимали главного — папа не работает «каким-то мужчиной в костюме». Он — олигарх. Он выстраивал связи с людьми, у которых кровь стоит дороже золота. И он никогда бы не отдал свою дочь в руки пустоголового щеголя с мерседесом и фальшивой уверенностью.
Иногда я пробовала. Давала шанс. Один или два. Но каждый раз это заканчивалось одинаково — мне становилось скучно. Они не умели спорить. Не умели читать между строк. Они либо лебезили, либо грубели. А я не нуждалась ни в одном, ни в другом.
Потому и осталась одна. Но не несчастная. Я просто жила в мире, где любовь — это не розы и стихи, а сила и уважение. И если этого не было — я не тратила время.
И вот теперь, с холодной головой и чемоданом, в котором всё — от туфель до плана «Б», я лечу в Лондон.
Папа сказал: «Работа».
Я спросила: «Для кого?»
Он только усмехнулся. И это было всё, что мне нужно было знать — будет интересно.
~
Лондон встретил меня сыростью и утонченным шумом. Водитель уже ждал у выхода из аэропорта — серый костюм, водительские перчатки, фамилия на табличке. Строго, точно, по-отцовски.
В номере отеля меня ждало белое платье, отглаженное до идеала. Коробка с каблуками. Белый жакет. Всё — как я люблю: просто, элегантно, убийственно точно.
Волосы я оставила распущенными — мягкие рыжие локоны падали на спину и ключицы. Визажист, приглашённый заранее, подчеркнул глаза так, что даже я поймала себя на взгляде в зеркало. Синие, как ледяное озеро в январе. Стеклянные. Невозмутимые.
Мероприятие начиналось в девять. Чёрные машины подъезжали к отелю, как к воротам дворца. Мужчины в смокингах, женщины в платьях, каждая старалась сиять ярче другой.
Но когда я вышла из машины, наступила доля секунды тишины. Я чувствовала это кожей.
Белое платье плотно облегало тело. Оно заканчивалось чуть выше середины бедра — не вульгарно, но дерзко. Каблуки подчёркивали изгиб икр, а жакет висел на плечах как символ холода — не для тепла, а для власти.
Я шла спокойно. Не улыбаясь. С прямой спиной и чуть приподнятым подбородком. Люди оборачивались.
«Не притворяйся, что ты не хочешь этого внимания», — шепнул голос внутри.
«Я не хочу. Я привыкла», — ответила я сама себе.
Папа уже ждал внутри. Рядом с ним — ещё трое мужчин. Все в дорогих костюмах, с бокалами в руках и масками дружелюбия. Он махнул рукой, подзывая.
— Рейвен, — сказал он коротко, не теряя нити разговора с остальными, — сегодня у нас не просто приём. У меня для тебя есть работа.
Я подняла бровь.
— И кем я должна быть? — спросила, беря бокал шампанского с подноса проходящего официанта.
Отец усмехнулся, как будто ему нравилось, что я не задаю глупых вопросов.
— Менеджером. Один человек — капризный, упрямый, проблемный. Но влиятельный. Ему нужен кто-то, кто сможет справляться с его графиком и характером. И желательно — не падать в обморок от его имени.
Я сделала глоток.
— Имя?
Он повернул голову и кивнул куда-то за мою спину. Я обернулась — и впервые увидела вживую его.
Льюис Хэмилтон. В реальности он выглядел... по-другому. Темнее, выше, спокойнее, чем на фото. Его взгляд был резкий, как лезвие, но в нём было что-то детское. Что-то, что люди не видят, пока не подойдут ближе. Он смеялся с кем-то — но не до конца. Будто держал часть себя на замке. А потом — посмотрел прямо на меня. Мгновенно. Не с интересом. С вызовом.
Я не отвела глаз. Он тоже.
Началось, — подумала я. И улыбнулась. Совсем чуть-чуть — ровно настолько, чтобы это было оружием.
Он стоял всего в нескольких шагах. Чёрный смокинг, золотая серёжка, чуть растрёпанные кудри, бокал в руке. Вокруг — люди, шум, фальшивые разговоры, но он будто не слышал никого. Только смотрел.
И вот — шаг. Ещё один. Он идёт прямо ко мне. Медленно, спокойно, как хищник, который знает: у него нет соперников.
Папа повернулся к нему первым.
— Льюис. Рад, что ты пришёл. Хочу тебя познакомить. Это моя дочь, Рейвен.
Он сделал лёгкий жест рукой.
— Она окончила МГУ. Свободно говорит на трёх языках. Специалист по управлению проектами. И твой новый персональный менеджер.
Я повернулась к нему лицом. Не шагнула навстречу, не протянула руку. Просто посмотрела. Прямо. И не улыбнулась.
Он замер на полсекунды. Это было едва заметно, но я увидела. Он ждал... не этого.
— Рейвен, — произнёс он. Глубокий, чуть хриплый голос.
— Льюис, — коротко ответила я.
Он приподнял бровь, протягивая руку.
Я посмотрела на неё. Не с брезгливостью. Просто — как на что-то ненужное.
— Я не из тех, кто жмёт руки ради вежливости, — сказала я спокойно.
Он усмехнулся. Настояще, чуть криво, будто не знал, раздражать его это должно или возбуждать.
— Я не из тех, кого назначают менеджером без согласия, — парировал он.
Я сделала глоток шампанского, чуть склонив голову.
— Прекрасно. Значит, мы оба будем вынуждены привыкать к новому.
Между нами повисло напряжение — тонкое, как нить, но натянутое до предела. Папа смотрел на нас с явным удовлетворением. Он любил, когда сталкивались две силы. И ещё больше — когда побеждала его сторона.
Льюис сделал полшага ближе. Его голос стал тише, почти интимным.
— Ты всегда такая?
Я посмотрела прямо в его глаза.
— Я всегда настоящая. Не умею играть. Не люблю фальшь. И терпеть не могу, когда ко мне относятся, как к очередной красивой кукле.
Пауза.
— Ты справишься с этим?
Он усмехнулся снова. Но уже иначе.
— Посмотрим.
Отец сделал последний глоток вина и отступил, оставив нас наедине. Как всегда — вовремя. Он знал: если столкнуть двух акул, не стоит мешать, пока они меряются зубами.
Льюис не спешил начинать. Он смотрел на меня, будто разбирал на детали. Не вульгарно. Холодно. Так, как я обычно смотрела на других. Это даже немного раздражало.
— Итак, Рейвен, — начал он, — ты теперь мой менеджер. Поздравляю.
— Я не нуждаюсь в поздравлениях. Только в графике и доступе к расписанию, — спокойно ответила я, доставая телефон.
— Всё не так просто. — Он скрестил руки на груди. — У меня свои правила.
— У всех они есть.
— Я не слушаю чужих.
Он сделал шаг ближе.
— Первое: если мне не нравится, как ты составила день — ты меняешь. Без споров. Без обид.
Второе: ты всегда рядом. Всегда. Сборы, перелёты, медиа, гонки.
Третье: я не терплю опозданий, нытья и ненужных советов. Я не мальчик из академии. Я — Льюис Хэмилтон.
Я молча кивнула.
— Что, нет возмущения? — с усмешкой спросил он.
— Ты хочешь, чтобы я начала спорить ради драмы? — приподняла бровь. — Мне всё равно, сколько у тебя чемпионских титулов. Работа — это работа. Я умею подстраиваться.
Пауза.
— Но если ты будешь относиться ко мне как к секретарше — я уйду. И не вернусь. Даже если отец будет в ярости.
Он чуть наклонил голову.
— Ты знаешь, кто я. Но, похоже, не боишься.
— Я выросла с мужчиной, который может свалить правительство, не выходя из кабинета. Твоё имя — известное. Но не пугающее.
Уголки его губ дрогнули. Он будто пытался понять, нравится ли ему это.
— Ладно, — сказал он наконец. — Посмотрим, Рейвен. Если ты справишься со мной — ты заслужишь моё уважение. А это, поверь, гораздо больше, чем цветы и аплодисменты.
Я не улыбнулась. Просто взглянула в его глаза.
— Я не собираюсь заслуживать ничего. Я не здесь, чтобы тебя впечатлять. Я здесь, чтобы ты, наконец, начал приходить вовремя и не пропускал брифинги.
Он усмехнулся. Настояще. Почти с удовольствием.
— Будет интересно, — пробормотал он.
Да, — подумала я. Это будет не просто работа. Это будет война. И я в неё не проигрываю.
Я сделала шаг в сторону, будто собиралась уйти. Он, конечно, тут же оказался рядом.
— Ты такая недосягаемая. Холодная. Неизвестная.
— Если бы я была "достижимой", ты бы уже потерял интерес.
— Ты уверена, что он у меня есть?
Я повернулась к нему.
— Если бы не было — ты бы уже общался с той блондинкой в красном платье, которая вот уже десять минут смотрит на тебя, как на десерт.
Он не стал смотреть. Просто усмехнулся.
— Ты наблюдательная.
— Я не могу себе позволить быть слепой.
Он чуть приблизился. Почти неуловимо. Его голос стал тише, медленнее.
— А почему ты здесь? На самом деле. Это ведь не просто работа.
Я опёрлась плечом на колонну, играя бокалом в пальцах.
— Потому что мой отец решил, что ты проблемный. А я — та, кто умеет справляться с проблемами.
— Ты умеешь? — В его голосе была усмешка.
— Я умею терпеть. А когда нужно — ставить на место. Без истерик, без эмоций. Хочешь быть хамом — пожалуйста. Но я не стану хлопать дверьми или бросать папки. Я просто уйду. И тебе снова придётся разруливать свой хаос самому.
Льюис смотрел на меня молча. В его взгляде что-то поменялось. Он больше не пытался спровоцировать. Теперь — изучал.
— У тебя... очень взрослые глаза. — тихо сказал он. — Холодные. Но не пустые. Это редкость.
— Я рано выросла.
— Потому что отца боялась?
— Нет. Потому что рано поняла: слабых сжирают. Особенно красивых.
Он помолчал.
— Многие хотели тебя?
Я склонила голову.
— Хотели. Но не понимали. Хотеть и быть рядом — разные вещи.
— А ты? Ты вообще кого-то хотела?
— Хотеть — это роскошь. Я выбираю.
Он хмыкнул.
— Чёрт. Ты же сведёшь меня с ума.
Я посмотрела прямо в его глаза.
— Тогда пристегнись. Это только начало.
~
На следующий день
Я приехала без опозданий. Конечно. Я всегда приезжаю вовремя.
На мне было чёрная рубашка и брюки, неярко, но идеальное по крою. Волосы собраны в низкий хвост, лицо — безупречное. Я не подстраиваюсь. Я всегда такая. Потому что знаю: когда женщина выглядит безупречно, у неё есть преимущество — она уже на шаг впереди.
Дом Льюиса была именно такой, как я и представляла: открытое пространство, стекло, бетон, дерево. Всё дорого, но без показухи. Всё с характером. Его характером.
Дверь открыл не он.
Первыми меня встретили мягкие тёплые лапы и морда с длинными ушами.
— Привет, — я наклонилась и погладила собаку, — ты Роско, да?
Он замахал хвостом и потерся о мои ноги, уткнувшись носом в колено. Я улыбнулась. Настояще. Я люблю собак. В них нет лжи.
— Он тебя уже одобрил, — раздался позади знакомый голос.
Я выпрямилась. Льюис стоял в дверях — босиком, в спортивных шортах и с полотенцем, перекинутым через плечо. Косички ещё влажные. И ни капли смущения.
Он будто нарочно показал мне, что это его территория. Его дом. Его правила.
— Я думала, ты встречаешь гостей одетым, — спокойно сказала я.
— Я не встречаю гостей, — ответил он, отступая вглубь квартиры. — Только людей, которые приходят работать. А ты говорила, что не нуждаешься в реверансах.
— Всё равно странно. — Я прошла внутрь, не глядя на него. — Хоть шорты надел — уже прогресс.
Он усмехнулся, проходя мимо.
— Присаживайся. Или хочешь тур по дому?
— Спасибо, но я пришла не смотреть, как живут чемпионы. А чтобы ты, наконец, начал жить по расписанию.
Он сел на барный стул, взял бутылку воды, отпил. Глаза лениво изучали меня сверху вниз.
Я молчала. Я привыкла к взглядам. Но от него... было иначе. Не пошло. Не жадно. Он смотрел, как смотрят на красивую опасную вещь, которую хочется, но лучше бы не трогать.
— Ты правда нравишься собакам, — сказал он.
— Потому что я не улыбаюсь им фальшиво. И не пытаюсь покормить, чтобы понравиться.
— То есть со мной тоже так будет?
Я подошла ближе и поставила планшет на стол.
— Со всеми одинаково. Хочешь, чтобы я была рядом — привыкай. Я не буду прогибаться. Ни перед тобой, ни перед прессой, ни перед твоими фанатками, которые, скорее всего, возненавидят меня с первой недели.
Он кивнул.
— Хорошо. Значит, ты ломаешься меньше, чем я думал. Но, Рейвен...
Я взглянула на него.
— Не забудь. Это моя игра.
Я сделала шаг ближе. Очень близко. Смотрела ему прямо в глаза.
— Тогда не зли меня, Льюис. Я умею играть так, что жалеют даже победители.
Он замер.
И я точно знала — ему это понравилось.
— Так, — я пролистнула расписание на планшете. — Через три дня Монако. Тесты, ужин с инвесторами, два медийных выхода, три встречи с брендами. После этого — Япония. Перелёт ночной, разница во времени — семь часов. Я выстрою тебе график питания и сна. Ничего особенного.
Он лениво потягивал воду и смотрел на меня с тем самым полуприкрытым взглядом, в котором смешивались скука, интерес и вызов.
— Ты не спрашиваешь, где я хочу жить, — бросил он.
— Я не спрашиваю, потому что это очевидно. В Монако ты живёшь в своей квартире. Я уже согласовала доступ. В Японии — отель, люкс, ближайший к трассе. Всё удобно, охрана, питание, тренажёрный зал.
Он покачал головой.
— Ты не поняла. Я спрашиваю, где ты собираешься жить.
Я чуть приподняла бровь.
— Там же. Ближайший отель или апартаменты для сопровождающего персонала.
— Нет.
— Что — «нет»?
— Не хочу, чтобы ты жила где-то в другом конце города. Мне не нужны задержки, проблемы с транспортом и доступом. Мне нужен менеджер, который всегда рядом.
— Ты хочешь, чтобы я жила с тобой?
Он пожал плечами.
— У меня достаточно комнат. Или ты боишься, что я предложу что-то... лишнее?
Я усмехнулась, не отводя взгляда.
— Я не боюсь. Я просто умею отличать профессиональные границы от личных. И пока что — ты всего лишь объект работы.
Пауза.
— Но если тебе удобно, чтобы я жила у тебя — я рассмотрю этот вариант. При условии, что у меня будет отдельная комната. Без странных заходов по ночам.
Он улыбнулся. Широко, без фальши. Первый раз за всё время.
— Договорились. Отдельная комната. И без заходов — если ты не попросишь.
Я сделала вид, что не услышала. Просто снова вернулась к планшету.
— Тогда остаётся решить вопрос по перелётам. Я подберу удобные места — обычно ты летаешь первым классом или на частном?
— Частный. Свобода, тишина, минимум лиц.
— Тогда я буду в том же рейсе.
— Не «в том же». Со мной. На борту всего шесть мест. Я не собираюсь разносить тебя в другом углу салона, будто ты вирус.
Я взглянула на него.
— Не думала, что ты такой заботливый.
— Это не забота. Это контроль. Я ненавижу, когда не могу найти нужного человека в нужный момент.
— Хорошо. Только помни: я — не твоя собственность. Я менеджер. Не игрушка.
Он наклонился чуть ближе.
— Пока ты играешь по правилам — мне и игрушки не нужны.
Наши взгляды встретились.
Секунда — и всё снова натянуто. Молча. С жаром под кожей.
Игра продолжается, — подумала я.
Я листала документ с расписанием перелётов, пока он наливал себе кофе. Он всё делал медленно. Лениво. Почти вызывающе.
Он знал, что я смотрю. А я делала вид, что нет.
— Летим в Монако в пятницу, — наконец сказала я. — Я уже поставила оповещение пилоту. Вылет в 11:00. Я буду готова заранее.
Он кивнул, не оборачиваясь.
— Отлично. Тебя кто-то будет провожать?
— Ты волнуешься, Льюис?
Он развернулся, опёршись на край кухни, чашка в руках.
— Просто пытаюсь понять, насколько ты привязана к Москве. И к людям в ней.
— К Москве — да. К людям — нет.
Он чуть кивнул, будто отметил для себя.
— Хорошо. Тогда обсудим последний момент. Сколько ты хочешь за эту работу?
Я посмотрела на него спокойно.
— Я не из тех, кто называет сумму вслепую. Обычно мне делают предложение.
Он усмехнулся.
— Ты хочешь, чтобы я озвучил? Ладно. Давай начнём с тридцати тысяч в месяц. Плюс бонусы за экстренные задачи, внеплановые командировки и за то, что выдержишь меня дольше трёх месяцев.
— Валюта?
— Евро. Конечно.
Я медленно кивнула, делая вид, что оцениваю.
— Согласна. Только при двух условиях.
— Интригующе. Говори.
— Первое — я не ночую на диване. Если ты хочешь, чтобы я была рядом, я живу в комфортных условиях. Я работаю лучше, когда не чувствую себя служанкой.
Он усмехнулся, отпив кофе.
— Согласен. Второе?
Я подошла ближе. Очень близко. Просто потому что хотела — проверить, как быстро он дрогнет.
— Второе: ты не называешь меня «девочкой». Ни при ком. Ни в шутку. Ни из раздражения. Я не девочка. И не одна из тех, что теряют язык при виде твоей улыбки.
Он поставил чашку на стол, не отводя взгляда. Между нами — полметра. Воздух плотный.
Он наклонился чуть ближе и сказал очень тихо:
— Я никогда не путаю женщин с девочками. Ты уж поверь.
Я не отступила. Не улыбнулась.
— Тогда договорились.
Он откинулся назад и снова усмехнулся.
— В пятницу. В 11:00. Монако.
Пауза.
— Посмотрим, Рейвен, выдержишь ли ты мой темп.
Я развернулась к выходу.
— А ты — мой.