Пролог
Кэтлин Моррисон
Чтобы возродиться, нужно споткнуться, упасть и сгореть.
Как рассказывали родители, я родилась в Мехико - городе контрастов: шумном, живом, переполненном энергией. Там в воздухе смешиваются ароматы уличной еды, пыли, гремит музыка и гудки машин. Старые колониальные здания соседствуют с современными небоскрёбами, атмосфера тёплая, пульсирующая, с налётом хаоса и скрытым очарованием. Всё будто на грани: традиции и протеста, нищеты и роскоши.
После моего рождения отец, Карлос Моррисон, и мать, Камила Моррисон, переехали в просторный, глянцевый город, который будто живёт на съёмочной площадке, - в Лос-Анджелес.
Но этот город, помеченный тьмой, рассыпал блестящую пыль по уязвимым местам. Это чувствовалось в каждом переулке без фонарей, среди компаний, где парни курили, выкрикивали грубости, позволяли себе ровно столько, сколько позволял статус. Где новости были подкупны, а слухи и факты не совпадали с вердиктом полиции.
Я ощущала это как сквозь дождевик. Что-то скользкое задевало меня, обволакивало, призывало, но я не захлёбывалась, не пачкалась. От этого не было страха. Я ходила с поднятой головой, с гордой улыбкой исследовала новые места, игнорируя взгляды незнакомцев. Наверное, этот «щит» был от мамы - вера, возможности, выбор, комичные разговоры и горячий шоколад с чуррос. И особенно от отца - прогулки, перекусы, бег в парках и уроки самообороны. Мы дурачились, говорили обо всём, были неразлучны.
Мама, Камила, - весёлая, дружелюбная, как пончик с какао, но при этом принципиальная, вольная и жгучая. Она может станцевать даже тогда, когда гаснут фонари вдоль переулков, но если не поддержать её огонь, если сдуть её энтузиазм, - она уйдёт, устроит забастовку.
С ней можно было обсудить всё: от вкуса напитков до прав женщин и цвета подушек. Но если мнения не совпадали, то разгоралась буря. Мы расходились по комнатам и ждали момента, чтобы извиниться: тихо, аккуратно. В эти моменты мама убиралась по дому, нервничая, а папа пробирался ко мне и смешил. С ним мы не ссорились. Если бы я стояла на верхушке дерева и он сказал бы прыгнуть, я бы прыгнула, не раздумывая.
Но родители тоже оступаются, тоже делают выбор, тоже идут в будущее.
Я сидела на кровати, плела маленькие косички на мокрые волосы. Хотела посмотреть, какие получатся: кудряшки, локоны, волны? Меня отвлёк волнительный голос мамы, потом - заботливый отца. Я завязала косичку, спрыгнула с кровати, надела тапочки-дракончики и пошла на кухню.
Я не помню, с какого момента мозг отключился, но помню, как меня посадили на стул, погладили по голове и спине. В ушах звучали отрывки:
- Мы разводимся.
- Так бывает. Люди остывают, перестают чувствовать и идут дальше.
- Но мы всегда будем тебя любить, mi vida. Это ничего не меняет.
Это было грубо, резко. Внутри открылась дыра, разрасталась пустота. Я думала, если посмотрю на грудь, то увижу, как пульсирует сердце, как хрустят кости, как можно просунуть руку сквозь себя. Это душило. Это была петля.
Самое страшное - это было чувство потери, ненужности, отвержения. Я впервые поняла, насколько зависима от желания быть окружённой родными. После этой новости казалось, что отец и мать больше не родные друг для друга.
Я была залюбленной, но не избалованной. Даже с пожаром внутри я кивнула, сглотнула комок, похожий на проволоку, и ушла в свою комнату.
Сердце колотилось, как проклятое. Всё плыло перед глазами. Я нащупала одеяло, забралась под него, свернулась в позу эмбриона и задрожала. Нет, не плакала. Слёз не было. Что-то их подавляло. Уважение к родителям? Жалость к себе? Шок? Я зажмурилась и уснула от истощения.
Мне было шестнадцать. Я впервые споткнулась, не ощутив защиты.
Майкл Джонс
Выбраться из системы - не сложно. Сложно создать свою и выстоять в ней.
Я родился и вырос в городе, который часто казался мне двойственным. Лос-Анджелес. Это чувство лежало во мне, как мокрая тряпка на полу, и со временем плесневело. Я не замечал этого. Точнее, не мог - меня лепили, учили, вживляли невидимый чип. Я знал: мы - система. Мы - структура. Мы - правила. Мы, блядь, - искусственные помощники.
Мой отец, Мартин Джонс, - глава ФБР. Он воспитывал меня строго: как будущего сотрудника, как продолжателя рода, как образцового сына. Школа, академия и так по кругу. Каждый день я проводил на тренировках: стрельба, ближний бой, защита от ножа, симуляции штурмов, киберслежка, маскировка.
Я становился оружием.
Но я был не тем, кого видела во мне мама - Клара Джонс. Заботливая, добрая, с пирогами и рукоделием. Обояшка. Она всегда видела во мне ребёнка, даже тогда, когда отец с гордостью объявил, что я пробил все мишени с точностью профессионального стрелка. Её смех мог бы оживить даже чёрствую булку. Она целовала меня в лоб, возвращала в детство, которое отнимала Академия.
Расписание было жёстким, выматывающим. Оно не оставляло времени на фильмы и комиксы Marvel - то, что держало меня на плаву, не позволяло разрушить частички наивности. Возможно, таким образом я ассоциировал себя с персонажами, стремился стать одним из героев - это и была мотивация продолжать верить в Академию.
Всё было не так.
Блядь, далеко не так.
Из меня формировали безжалостного солдата. Забирали выбор, частицу того, кем я родился. У меня не было права на ошибку. Это копилось - пассивная агрессия, сложности в понимании себя, внутренние протесты и, в итоге, недоверие к системе.
Кодекс, установки, принципы. Они пропитывали каждую каплю моей крови. Я мог пересказать их даже во сне:
- В ФБР ты либо часть щита, либо болт, который выпадет первым.
- Честь. Не врать. Ни в рапортах, ни на допросах, ни в деле.
- Команда - превыше всего. Сдал напарника - крест на карьере. Ты позор системы.
- Конфиденциальность. Никаких разговоров снаружи. Даже с семьёй. Молчишь, как труп.
- Прозрачность дел, а внутри многое решается приватно.
Сначала я мирился с этим. Даже радовался, забавлялся, мол, будто в боевике. Но мозг всё впитывал. Становился антенной, улавливающей мнения агентов:
- Мы, чёрт возьми, щит. Приоритет - защищать страну, а не свои амбиции.
- Закон - инструмент управления. Правда - редкость.
- За неправильный отчёт сядешь быстрее, чем за убийство.
Постоянные тренировки. Психологическая выносливость. Драки с мужиками вдвое старше тебя. Бесконечная стрельба по мишеням, которые ты уже, блядь, не замечаешь. А над тобой всё звучит голос тренера:
- Пистолет - это как кость в теле, продолжение руки. Стреляй, пока не забудешь, что он есть. Заканчивай, когда начнёт болеть.
- Стреляешь всегда на поражение. В ноги не стреляют.
Ближе к шестнадцати я начал прислушиваться ко второму чувству. Оно разъедало. Тогда у меня начались проблемы с принятием своего пути. Мама это улавливала, иногда тайком плакала. Она искренне волновалась, но не могла отговорить отца. Она его не боялась, скорее, уважала. Она тоже верила: так я стану сильнее, получу хорошую оплачиваемую работу. Я не злился на неё. Может, была крошка обиды, но ничто не сравнится с моей любовью к ней. Нет, мама - первая женщина, ради которой я бы убил.
Я стал чаще ссориться с отцом. Точнее, я начал. После всех этих лет молчаливого подчинения. Но это были не ссоры - это были провалы. Мартин - расчётливый, манипулирующий, доминирующий глава ФБР - считал каждый мой нейрон, убеждал, объяснял, кем я рождён и почему система - наш дом, наша еда, наша защита.
- Ты не хочешь, чтобы твоя семья жила под защитой, сынок?
А я - с промытыми мозгами - пытался сопротивляться:
- Отец, это интересно. Но я хочу разобраться в прописанной системе. Я сомневаюсь в кодексе. В этих принципах, когда их вбивают в голову. Мне кажется, это двойственная система, и я...
И я снова проигрывал.
Поступает очередная мораль: мир не без зла, но мы должны восстанавливать баланс. ФБР старается быть справедливым.
Это каждый раз звучало логично. У меня не было опыта, не было других примеров. А я ведь действительно увлекался Академией... но не так. Чёрт, не так. Я ненавидел чувствовать себя не бойцом, а роботом. Ненавидел, что не имел права на мнение - система уже создана, и теперь её вживляют в меня.
Мне было шестнадцать, когда я начал доставать «пули» из головы. Те, что вбили мне агенты. Я начал тайно изучать этот путь. Строить свой.