Глава 5
Вечер складывался слишком нервным, чтобы называться обычным. Я только вернулась со «свидания», на которое меня буквально вытолкнула мама. «Ты вечно на работе, хоть раз посмотри на людей» — звучало в ушах до сих пор.
Ирония в том, что человек, которого я там встретила, оказался моим генеральным директором.
Егор.
Всю дорогу домой я пыталась понять, что за заговор вселенная устроила против меня. Я шла как на формальность: посижу полчаса, вежливо поем, вернусь к своим таблицам и планам по «Новой Реке». Но вместо безобидного кандидата из папиной картотеки — он. Спокойный, уверенный, с этой своей дразнящей улыбкой, будто он заранее знает, что я всё равно не выиграю.
Дверь в комнату скрипнула.
— Ну? — мама зашла без стука, с кружкой чая. — Как прошло?
Я вздохнула и закрыла ноутбук.
— Нормально.
— «Нормально»? — она прищурилась. — Это всё?
Я выдержала паузу, потом сухо сказала:
— Мама, папин «хороший кандидат» оказался моим директором...
Мамины глаза округлились так, будто я только что призналась в тайной женитьбе.
— Подожди... Ты хочешь сказать, что этот твой... Егор?
— Угу.
Она замерла на месте, потом улыбнулась так, что я сразу поняла — лучше бы я молчала.
— Значит так. Завтра приглашаем его на ужин. Пусть познакомится с семьёй.
Я едва не выронила ручку.
— Что?! Мама, нет!
— Да! — сказала она тем тоном, которым спорить бессмысленно. — Такой случай упускать нельзя.
— Мама, он — мой босс. Это не романтическая комедия, а реальность.
— Тем более. Значит, он ответственный, умный, перспективный. — Она поставила кружку на мой стол. — Решено.
Я схватилась за голову.
— Ты меня погубишь.
— Ты сама согласилась на свидание, — спокойно ответила мама и вышла, закрыв за собой дверь.
Я уставилась в телефон. Если не предупредить Егора сейчас, завтра всё превратится в цирк. Я набрала короткое сообщение:
Адель:
Вас завтра пригласили на ужин. Это не шутка.
Три точки ожидания мелькнули почти сразу.
Егор:
Вас? Или меня?
Адель:
Вас. Моей матерью. В наш дом.
Егор:
Звучит как вызов в штаб. Мне что, прийти с белым флагом?
Адель:
Придите без сарказма. Это будет достаточно.
Егор:
Это сложно. Я обычно ношу сарказм с собой, как паспорт.
Я закатила глаза.
Адель:
Серьёзно. Семья. Еда. Без ваших корпоративных привычек.
Егор:
А если я возьму презентацию на 20 слайдов?
Адель:
Тогда мама попросит вас читать её бабушке. И вы проиграете.
Пауза. Потом пришёл ответ:
Егор:
Уговорили. Приду без презентации. Но можно я сдам отчёт о том, что «не опоздал»?
Адель:
Только если в устной форме.
Егор:
Отлично. В устной форме я умею ещё и шутить.
Адель:
Вот этого как раз не надо.
Егор:
Хорошо-хорошо. Буду молчаливым гостем.
Через секунду — новое сообщение.
Егор:
Хотя нет, молчаливым быть не умею. Придётся вам щипнуть меня под столом, если скажу лишнее.
Я закрыла глаза. Он что, читает мои мысли наперёд?
Адель:
Если скажете лишнее, я найду способ остановить вас.
Егор:
Опасно, но интригует. Жду ужина.
Я положила телефон на тумбочку экраном вниз.
Дома было так тихо, как бывает только перед вихрем: посуда на своих местах, белая скатерть уже легла как сценическая площадка, и воздух пах маслом и печеным тестом будто кто-то включил режим «безопасное детство». Я застегнула верхнюю пуговицу платья, провела пальцами по волосам и ещё раз посмотрела на своё отражение в тёмном стекле окна: собранная, ироничная, готовая никогда не краснеть.
— Как думаешь, он опоздает? — спросил Артём из прихожей, не поднимая глаз от кроссовок.
— У генеральных директоров не бывает опозданий, — ответила я. — У них бывают «вынужденные задержки».
Звонок в дверь прозвенел в тон моей фразе. Мама вспорхнула навстречу гостю, папа поднялся — взгляд деловой, но гостеприимный. Я надела улыбку, как рабочий бейдж, и вышла в коридор.
Егор стоял на пороге в темном пиджаке без галстука. В руке коробка с пирожными, на лице та самая спокойная, чуть издевательская вежливость, которую невозможно доказать в суде.
— Добрый вечер, — сказал он. — Надеюсь, пришёл вовремя.
— Вовремя, — кивнул папа и крепко пожал руку. — Проходите, знакомьтесь ближе с нашей... командой.
Слово повисло в воздухе так, как надо, заметно для всех, кроме тех, кто делает вид, что ничего не замечает. Я уступила Егорy место пройти, уловила аромат его парфюма...сдержанный, сухой и поймала себя на детской мысли: любой запах в нашем доме становится домашним, даже если это человек, с которым я спорила на планёрке три часа подряд.
Егор сел рядом, чуть ближе, чем мне хотелось бы для «безопасной дистанции», но ровно настолько, чтобы не выглядеть демонстративным. Он слушал. Это его привычка — слушать и запоминать, раскладывая людей по внутреннему каталогу. Я видела, как он отмечает папину манеру расспрашивать, мамину мягкую настойчивость, Артёмов тон, в котором всегда играет «а что, если...».
— Как вам наш город? — начала мама свои разведывательные действия.
— Он любит темноту, — спокойно ответил Егор. — В темноте видно, кто действительно работает. Днём все одинаково заняты.
Папа улыбнулся одними глазами: ответ понравился. Я, чтобы не вступать в игру, занялась хлебом. Крошки послушно сыпались на белую ткань, как маленькие реплики, не вошедшие в сценарий.
— Адель у нас в работе как локомотив, — мама положила мне на тарелку лишний кусок рыбы, будто «локомотиву» нужно больше топлива. — Бежит, тащит, ругается... но всё успевает.
Я подняла взгляд: мам, не надо...
Егор, разумеется, услышал подтекст и ответил тем тоном, который на совещаниях собирает внимание:
— В нашей компании она одна из немногих, кто видит не только задачи, но и людей в задачах. Это редкость.
Секунда тишины. Папа удовлетворенно кивнул, вердикт генерального директора дорогого стоит. Я почувствовала, как внутри и раздражение, и нелепая, ненужная благодарность. Смешивать их опасно, но кто вообще летом соблюдает технику безопасности?
— Правда, — добавил Егор слишком легко, и тут я насторожилась, — иногда Адель спорит с уже принятым решением так яростно, словно у постановления есть обратная сторона. И забывает пообедать. Я знаю, потому что отменял два её совещания после семи.
Вилка в моей руке звякнула о край тарелки. Превосходно. Вот этого как раз не нужно было. Чужое признание «он знает мой график» звучит за семейным столом как открытая дверь в кабинет, который я запирала на ключ.
Я наклонилась чуть ближе и аккуратно, почти невесомо щипнула его за бок под столом. Егор едва заметно резко вдохнул и поставил бокал на скатерть с таким вниманием, будто боится пролить.
— Всё в порядке? — спросила мама, пока папа присматривался к подаче рыбы.
— Прекрасно, — ровно ответил он. — У вас очень удобные стулья.
Я спокойно отломила кусочек хлеба. Внутри, где обычно живёт сарказм, на секунду стало тихо, как перед грозой. Ещё хоть слово и я напомню, кто кому подписывает отпуск.
— А как у вас с «Новой Рекой»? — спросил папа, не глядя на меня будто случайно, но я знала: ничего случайного в его вопросах не бывает.
— Динамика ровная, — ответил Егор так, будто диктует пресс-релиз. — Мы пересобрали календарный план, перераспределили риски, ждём согласования одной поправки по инфраструктуре.
Я глотнула воды. «Мы пересобрали» — это значит «он согласовал, я убеждала, команда ночевала». Но произносить это за столом как вытаскивать кирку из кармана в гостиной.
— Адель, — повернулся ко мне папа, — ты что скажешь?
— Скажу, что многие любят слово «риски», — произнесла я без улыбки. — Но больше всего объект любит, когда его строят. И чтобы строили правильно.
Егор посмотрел открыто, без привычной управленческой бронзы.
— Я это и имел в виду, — спокойно сказал он.
Имел, конечно. Он часто «имеет в виду» больше, чем говорит вслух. И именно это раздражает как будто между его словами всегда есть запасной смысл на случай эвакуации.
Разговор переливался то в семейный, то в рабочий и каждый раз я ловила себя на том, что стою на тонком льду. Мама спрашивала про детство, общее, человеческое, которое нельзя обернуть в отчёт. Бабушка интересовалась, любит ли он простую еду. Артём вставлял колкости, от которых стол становился живее. Егор отвечал коротко и точно, без самопрезентации.
— Вот так посмотришь на вас и ощущение, что вы сто лет знакомы — сказала мама, накладывая ему салат, не глядя на меня.
— Достаточно, чтобы успеть поспорить, — ответил он, посмотрев через стол.
— И достаточно, чтобы знать правила приличия, — сказала я.
Он чуть наклонил голову.
— Напомните мне их, пожалуйста, — едва слышно, только для меня.
— Не болтать лишнего, — так же тихо.
— Принято, — и уголок его губ дернулся, будто он поставил подпись в воображаемом журнале.
Мама этого, к счастью, не заметила. Папа, возможно, заметил. Артём наверняка заметил, но будет шутить позже, когда все разойдутся по комнатам.
Котлеты пахли детством так настойчиво, что я сменила тему на воспоминания на нейтральные, безопасные: как мы ездили летом на речку, как я боялась глубины, пока бабушка не научила меня держаться за воду, не хватая её руками. Егор слушал, держал вилку, как держат ручку на совещании. Изредка задавал вопросы: коротко, по делу, без любопытства в лоб.
— А вы? — спросила неожиданно бабушка. — Глубины не боитесь?
— Если своя — нет, — ответил он. — Чужую измеряю прежде, чем нырять.
Мне вдруг стало смешно и чуть жалко его. В каждом ответе он как будто сдерживал привычный режим «управляю и решаю». Здесь, за нашим столом, пришлось существовать без рычагов. Возможно, именно это его и раздражало. Возможно наоборот, давало передышку. Непривычно было другое: видеть, как органично он вписывается в ритм моего дома.
Десерт разрезали на ровные квадраты. Я положила себе крошечный кусочек на вид как уступка, на деле как жест контроля.
— Спасибо за ужин, — сказал Егор, когда мы уже поднялись из-за стола. — Очень вкусно. И спокойно.
«Спокойно» странное слово. У нас не бывает тихо. У нас бывает по-настоящему: люди говорят то, что думают, и слышат то, что не хотят слышать. Видимо, для человека с бесконечным графиком это и есть «спокойно».
Мама утащила его на кухню показать баночки с вареньем, как будто они играют роль в переговорах. Папа задержался со мной в столовой, мы молча собирали тарелки. Наше семейное молчание тоже язык: «я всё вижу», «я не задаю вопросов», «я рядом».
В проходе Егор ненадолго оказался рядом со мной. Узкий коридор, два человека, и между нами ровно столько воздуха, сколько нужно, чтобы не касаться. Он остановился.
— За тот... комментарий, — сказал тихо, — извините.
— Я просила не говорить о работе дома, — ответила я. — Не потому что мне есть что скрывать. Потому что мне нужно место, где мои решения не превращают в графики.
— Принято, — повторил он. — В отчёте не отразим.
Я хмыкнула, не удержалась.
На кухне мама вручала ему пару банок в «дорогу», как сувениры с войны. Он принял без сопротивления, как принимают непредусмотренные расходы: не планировали, но включим в смету.
Мы дошли до двери вместе. Папа пожал ему руку на прощание, мама ещё раз попросила «заходить». В моей памяти уже появился новый штрих: генеральный директор забрал с нашей кухни абрикосовое варенье.
На лестничной площадке на секунду стало холодно, подъезд держал свой вечный сквозняк. Егор смотрел то в окно на пустой двор, то на меня. Мы шли вниз, шаги отдавались в пустых пролётах. На первом этаже Егор придержал дверь и на секунду это была утренняя сцена у офиса: сотрудник проходит, руководитель держит лифт.
— В целом, — сказал он, когда мы уже миновали лавочку, на которой в июне все дворы страны обсуждают погоду, — спектакль удался.
— Не обольщайтесь, — ответила я. — Семья не жюри.
Он усмехнулся.
— У жюри всегда свои критерии. У семьи тем более.
У ворот мы остановились.
— На завтра планёрка в девять, — сказал он ровно, как будто мы не рядом с моей школой, где когда-то училась не опаздывать. — Мы получим ответ по инфраструктуре, нужно будет быстро перестроить календарь.
— Поняла, — кивнула я. Вот и всё. Сцена сменилась, кулисы стали стенами офиса.
Он пошёл к машине. Фары мелькнули. Я осталась у ворот, пока свет не исчез. Потом вернулась домой. В комнате я включила настольную лампу. Документы по «Новой Реке» лежали стопкой неизменной, как берег. Я достала блокнот и мне вдруг захотелось записать правила, чтобы не расползлись.
1. Не говорить о работе за семейным столом.
2. В доме — Егор, в офисе — «генеральный директор».
3. Никаких дополнительных «сцен» без согласования.
4. Помнить, кто кому пишет отпуск.
5. Никаких «романтических» интерпретаций. И точка.
Телефон коротко завибрировал. Сообщение от «Егор». Имя в списке контактов выглядело как предупредительный знак.
Егор:
Спасибо за ужин. Варенье как приятный бонус за отлично выполненную работу.
«Смешно» подумала я, но не ответила. Положила телефон экраном вниз. Вечер закончился, как заканчиваются рабочие дни: тихим гулом мыслей о том, что завтра снова начинать сначала.
Я выключила свет. В темноте город дышал бликами фар и редкими голосами. И где-то очень далеко за границами моего дома шли бетон, сметы, сроки. Всё это будет утром. Сегодня только окно, в котором отражается моя рука с ручкой, и пять пунктов в блокноте, которые я не собираюсь нарушать.
Мне вдруг стало спокойно по-настоящему, без кавычек. Спектакль сыгран. Завтра снова работа. Там всё проще, потому что честнее. Там у нас с Егором язык один: сроки, риски, решения.
Я закрыла глаза и, уже проваливаясь в сон, подумала, что абрикосовое варенье генеральным директорам тоже идёт. Главное чтобы не перестарался с дозировкой.