Глава 53: Горечь
Даня сдался.
Он долго ворочался, пытаясь заснуть, но мысли жужжали под черепом, как сломанный проектор — одни и те же кадры, воспоминания, фразы, страхи. Всё возвращалось, всё перекручивалось, всё душило.
Он больше не мог.
Он достал блистер с таблетками, вытащил одну.
Раскусил.
Половину сунул под язык — привычно. Во рту развилась резкая, тошнотворная горечь. Он попытался проглотить, но горло свело спазмом.
Лишь бы не разбудить Лёшу.
Он тихо, почти на цыпочках, спустился на кухню.
Слабый свет уличного фонаря пробивался сквозь жалюзи. Внутри было прохладно и, как всегда в такие моменты, одиноко.
Он хотел лишь воды.
Даня прошёл мимо гостиной и не сразу заметил тусклый свет торшера.
Когда заметил — всё внутри заледенело.
Лёша сидел на диване.
Он не спал.
Смотрел прямо на Даню.
На коленях у него лежала раскрытая тетрадь.
Та самая.
История болезни.
Тот страшный архив из другого Дани — сломленного, запутавшегося, напичканного таблетками и ложью.
Даня замер.
В нём взметнулся порыв — подскочить, выхватить, порвать, сжечь, стереть — но он сдержался.
Он просто стоял.
И смотрел на Лёшины глаза. Пытался прочесть: обиду? жалость? отвращение?
Но взгляд был... нечитаемым.
Тяжёлым. Каменным. Таким, что хотелось отвернуться и провалиться сквозь землю.
Даня опустил голову. Быстро подошёл к мойке.
Налил себе воды.
Сделал пару глотков.
Пальцы вцепились в край столешницы.
Зажмурился.
Под веками вспыхнули страницы.
Пятна чернил.
Рецепты.
Направления.
Ложные воспоминания, выдуманные чувства. Эротические фото женщин, приклеенные для «лечения».
И лживые строки, что он «должен» был писать. О девушках. О влечении.
О «норме».
Это было насилие, завернутое в псевдонауку.
Почему он хранил её?
Почему не сжёг сразу, когда сбежал из родительского ада?
Почему не выбросил, не спрятал? Почему позволил ей дожить до этого дня?
Он открыл глаза.
И увидел Лёшу.
Тот стоял уже ближе — всего в двух метрах, как будто боялся сделать ещё шаг.
Даня снова встретился с ним взглядом.
Он не удивился.
Не испугался.
Он был пуст.
— Ты читал? — голос сорвался, но Даня всё же выговорил.
Лёша кивнул.
Долгая пауза.
— Я не знал, что это было у тебя, — Лёша говорил глухо, с трудом подбирая слова. — Не знал, что тебя так... ломали. Так пытались переделать.
Даня не ответил. Только смотрел.
— Мне страшно, — добавил Лёша. — Не за себя. За тебя. Страшно, сколько ты держал в себе. Один. Годами.
Тетрадь всё ещё лежала раскрытой. Но сейчас она уже казалась не такой всесильной. Просто старая, тёмная, пыльная — как травма, которую пора было вытащить из подвала памяти.
— Прости, — выдохнул Лёша. — Прости, что увидел это вот так. Что не раньше... не тогда, когда тебе нужно было.
Даня повернулся к нему.
Губы дрогнули.
— Ты не обязан. Мне не нужно твоё сочувствие, Лёш.
— Это не сочувствие, — тихо ответил тот. — Это... уважение. К тому, что ты выжил. Что ты стоишь тут, передо мной.
Они снова замолчали.
На кухне стояла хрупкая, неживая тишина. Но в ней, в этой тишине, вдруг стало немного... легче дышать.